Смена геостратегической парадигмы — от собирания земель к собиранию народов

Послесловие к докладу "Политика иммиграции и натурализации в России: состояние дел и направления развития"

В совершенно определенный исторический момент стержневой целью существования России, ее геостратегией (как мы сказали бы современным нам языком) стало «собирание земель», которое выражалось в масштабной территориальной экспансии с последующей социокультурной переработкой населения и освоением новых земель.

Устройство русского государства, его сословная организация (весь цикл закрепощения от верхнего до низшего сословия и постепенного высвобождения из него), формы сопротивления государственной власти (казачество, раскол и другие способы бегства от государства и его «тягла»), отношения с Церковью и предпринимательским классом, вся система общественных институтов в целом, транспортные, военные и пространственные приоритеты — все это и многое другое было «заточено» под ключевую задачу собирания земель.

Итогом такой геостратегии[i] стала держава с территорией и объемом природных ресурсов, намного превышающими пространство и объемы любой другой на сегодня страны мира. Мы также доминировали численно, уступая исключительно Китаю и Индии, твердо удерживая третье место в рейтинге населенности стран планеты.

Вторым важнейшим результатом нашей стратегии был тот факт, что Россия оказалась единственной страной, не относящейся к Западной Европе, но так и не ставшей ее колонией хотя бы на краткий исторический период[ii]. Мы всегда могли себя защитить, чего не смогли сделать ни страны ислама, ни многочисленные и цивилизационно многоопытные Китай и Индия[iii].

Таким образом, стратегия собирания земель полностью себя оправдала.

И это была тотальная стратегия. Великий русский историк Василий Ключевский утверждал, что вся история русского народа — это история колонизации. Собственно, русский народ состоялся как суперэтнос (используя язык Льва Гумилева) именно в процессе колонизации, выявляя несокрушимое качество культурной ассимиляции, которое возможно исключительно в связке с открытостью, терпимостью и культурным любопытством. В результате был создан социокультурный сплав, получивший устами Достоевского имя всемирного.

Итак, русская история — это история колонизации... Но не вся. Спустя фактически век после смерти Ключевского стало ясно, что не вся.

В ХХ веке мы пережили несколько триумфов центростремительной политики, блестящих геополитических побед, с одной стороны, и несколько сомасштабных геокультурных катастроф, с другой. Мы уступали целые страны и регионы, отпуская их от себя. Так было с Польшей, Финляндией, Карсом. Мы боролись с центробежными национализмами. Мы делали барские подношения — Крым. Мы также пытались взять то, что нам не могло принадлежать — Афганистан.

Но именно в ХХ веке, на пике своего могущества после окончания Второй мировой войны, мы (чуть ли не впервые) прибегли к несвойственному нам способу формирования пространства контроля не путем присоединения и распространения на приобретенные земли гражданских (ранее — подданнических) прав[iv], а путем формирования пояса геополитических фаворитов (стран соцсодружества()али богатые полношения: Крымоного тренединения и распространения на присоединыне территори я присоединыных земель. )[v].

Видимо, это и стало прелюдией перелома.

Совсем скоро, в 1960-е, произошел слом колонизационного тренда. Русский народ двинулся вспять, в свой исторический центр — Московию, а часть его и того дальше — на Запад, с которым у части народа произошла культурная ассоциация.

В те же годы нетто-коэффициент воспроизводства населения страны опустился ниже единицы (и с тех пор, за исключением краткого периода 1986–88 гг., таким и остается), тогда же произошел слом тренда мужской смертности, которая, вопреки всему, после долгого падения стала расти (что происходит и по сей день).

Наконец, в конце 1960-х, когда наш идеологический враг переживал культурную революцию, мы предпочли законсервироваться. В результате формирование нового отношения к человеку и нового отношения человека к действительности, закрепленного в рамках так называемого второго эпидемического перехода — фитнес-революции, — не состоялось.

То, что все это закончилось 91-м годом, — не удивительно.

* * * * *

Таким образом, мы видим, что наше историческое отношение к пространству и народонаселению (и главное, деятельному сочетанию этих двух базовых параметров), нужно кардинальным образом менять. Почему?

Да потому что у нас больше нет демографического избытка;

мы больше не можем генерировать колонизационные волны из центра к периферии, построенные на массовом выбросе коренного населения[vi];

у нас больше нет возможности продолжать экстенсивное освоение огромного пространства и тем более такими методами, какие мы применяли в рамках системы ГУЛага;

мы уже не можем действовать в аграрной логике, «сажая» колонизацию на земельные наделы;

мы уже никогда не сможем «затыкать» дыры, возникшие в результате масштабных управленческих ошибок, дешёвыми (и, казалось бы, неисчерпаемыми) человеческими ресурсами…

…а значит, необходимость смены геостратегии — очевидна.

При этом у нас огромная геокультурная периферия — и это не только постсоветское пространство, — еще нами удерживаемая невзирая на участившиеся внешнеполитические ошибки;

мы по-прежнему первая страна в мире и по площади, и по ресурсам, хранящимся в наших недрах, что обеспечивает нам уникальный энергетический баланс, который даёт нам геостратегический шанс уже в ближайшем будущем;

но при этом мы допускаем нарастание антропопустынь — «остывающих» от человеческого присутствия пространств старообжитых территорий;

на нашей территории господствует западный дрейф, превращающий страну, в системе глобального обмена населением, в транзитную территорию;

мы испытываем возрастающее демографическое давление со стороны наших восточных и южных соседей, с одной стороны. С другой, западной стороны, мы сталкиваемся с настойчивым выманиванием наших ученых и талантливой молодежи.

Все это позволяет почувствовать направление, в котором просматривается наша новая геостратегия. Стратегия, учитывающая слом вековых отечественных трендов, нарастающую силу новых глобальных тенденций, учитывающая те заделы, которые мы имеем благодаря и вопреки нашей истории и чутко улавливающая открывающиеся возможности...

Поэтому мы считаем возможным говорить о переходе — от геостратегии собирания земель к геостратегии собирания народов.

* * * * *

Мы находимся в состоянии, когда еще можем избежать катастрофы. И несмотря на то, что

— утратив в 1991-м земли на западном и южном рубежах с проживающим на них населением, мы в миг уполовинили свою численность[vii];

— утратив механизм не то что расширенного, но даже простого воспроизводства населения в ситуации слабой освоенности земель за Уралом и демографического давления со стороны перенаселенных трудоизбыточных соседей, мы оказались не готовы к реалиям глобального демографического перехода;

— сумев подготовить и развернуть в ХХ веке грандиозный проект новых общественных отношений и человека нового типа, проведя масштабный социокультурный эксперимент, мы пришли к ситуации тотального уничтожения практически всех общественных институтов, в результате чего на сегодня имеем крайне низкую степень как социальной структурированности, так и социальной связности с туманными перспективами ее быстрого восстановления[viii];

— поразив в свое время мир скоростью разворачивания индустриального проекта, мы, тем не менее, оказались не готовы совершить следующий шаг; много времени для преодоления постиндустриального барьера у нас нет, фактически мы ограничены темпом втягивания нас в чужие глобальные производственные цепочки, предписывающие России долгосрочную сырьевую специализацию;

— проиграв Холодную мировую, мы, как всякий проигравший, вынуждены выплачивать репарации победителю, который сегодня во многом предопределяет русло развития культурной политики в стране. В итоге не российское государство, а большой мир, олицетворяемый Западом, обеспечивает личные права и возможности капитализации граждан России….

…шанс у нас остается. Шанс сохранения себя в истории.

Проект собирания народов может быть успешным только в том случае, если будет предъявлен идеологический стержень, вокруг которого начнет формироваться «Новая Земля Обетованная». В обязательном порядке это будет новый универсалистский проект, указующий на вечные ценности[ix].

Какие народы, в каком количестве и, главное, в рамках какого геокультурного проекта будет собирать наша страна — от этого зависит, сможет ли она существовать в будущем именно как Россия (не по этнониму, а по сути культурного наследия), или «подобно Риму, заселенному варварами, станет лишь разделом в учебном пособии по мировой истории»[x].

* * * * *

Придется менять очень многое. Предстоит подлинная социокультурная модернизация и даже не масштабов эпохи Петра Великого, а именно монгольского ига, когда в глубине самого ига формировались подходы к работе с пространством, населением, обществом, культурой. Перелом, который нас ждет, сомасштабен эпохе образования Московской Руси.

Главное: придется изменить отношение к человеку — провести подлинную гуманизацию[xi] всех сфер жизнедеятельности — армии, систем наказания, взаимоотношения населения с властями, воспитания, образования и репродуктивного поведения.

Без этого невозможно ни сделать Россию привлекательной для миллионов новых граждан, ни существенно поднять уровень качества жизни для тех, кто уже наши граждане и кто нуждается в этом в первую очередь.

Поэтому новая стратегия России, какой бы она ни была, в обязательном порядке будет иметь дело с культурной революцией, задача которой — фундаментально изменить культуру отношения к человеку.

Сергей Градировский


[i] Именно «гео» = работы с землей в континентальном масштабе.

[ii] Не меняющий тезиса факт: никогда не выступал в качестве колонии и не считался даже полуколонией Таиланд — это обстоятельство зафиксировано в языке: тайцы = «свободные люди».

[iii] Иными словами, какими бы дураками ни были наши предки и какими бы дорогами ни страдала наша страна, итог говорит сам за себя — и потому умничанье по поводу несуразности организации нашей жизни просто неуместно.

[iv] Об этом неоднократно и интересно писал Борис Межуев, в частности: «Как мне уже доводилось писать в соавторстве с Сергеем Градировским, Россия явилась единственной империей в XX веке, устранившей, еще в период нахождения у власти Временного правительства, все виды дискриминации подданных по национальному или религиозному принципу, предоставив всем народам, входящим в состав Российской империи, равные избирательные права. Вообще, поразительно, насколько безболезненно было уничтожено политическое неравноправие народов империи в самом начале процесса демократизации в 1917 г. Фактически начало этому процессу было положено создателями избирательного закона 1906 г., который обеспечил представителей неправославного населения империи правом голосовать и быть избранными в Государственную думу. Причина такой легкости кренилась в том, что Россия упорно не желала сознавать себя «колониальной» империей, аналогичной Британской или Французской: на такой позиции в начале века — особенно в период обострения отношений с Англией в конце XIX столетия — сходилось практически все русское общество — от монархистов до крайне левых. Именно поэтому провозглашение политического равноправия всех народов империи до сих пор кажется нашим согражданам совершенно естественным актом, своего рода восстановлением попранной исторической справедливости, при том что ни на что похожее не отважились даже французские социалисты в период нахождения у власти Народного Фронта в 1930-х годах.» // Борис Межуев «Новое евразийство–2» — http://www.archipelag.ru/authors/mezhuev/?library=1804

[v] Хотя, пожалуй, отгороженность от мира и отрешенность от глобальных задач возникла куда раньше и была предопределена победой над Троцким и утверждением идеи построения коммунизма в отдельно взятой стране, позже, фактически империи. Отсюда и характер послевоенных решений.

[vi] Естественно, что исторически колонизационный потенциал русского народа был подкреплен показателями естественного прироста населения. Как писал ранее, один из авторов доклада: «Сегодня это кажется невероятным, но на рубеже веков рождаемость у великороссов (а также у малороссов и белорусов) была много выше чем у других народов Империи. В крестьянских семьях Центральной России детей было больше, чем у народов Северного Кавказа и Средней Азии. Демографический взрыв в России в конце XIX — начале XX вв. по своей мощности почти не имел аналогов в мире. Естественно, что в тот период страну распирало от избытка энергии, и она могла позволить себе любой колонизационный проект. «Что людей то жалеть — бабы еще нарожают», — в этом циничном афоризме была своя логика». (Из личной переписки с Дмитрием Житиным.)

[vii] На западе и на юге мы утратили практически все что можно, но и это не предел: остаются калининградский эксклав и Северный Кавказ. На востоке после истории с Аляской и Алеутами мы, сколь это ни удивительно, ничего не потеряли (разве что амурские острова в последнем эпизоде российско-китайских отношений). Но именно на востоке — наша ключевая угроза глобального геополитического поражения.

[viii] Мы не можем даже положить эвристическую модель социальной стратификации нашего общества, кроме как по принципу выделения среднего класса, что характеризует нищету нашей социологической мысли.

[ix] Таковыми — универсалистскими — были как наши собственные исторические проекты «Третьего Рима» и коммунизма, таковыми являются и современные проекты, сформулированные интеллектуалами объединяющейся Европы, политического ислама и неоконсервативными протестантами США, т.е. элитами полноценных участников исторической процесса.

[x] Из переписки с Д.Житиным.

[xi] Вернее даже гуманитарную технологизацию, потому что необходимые нам действия уже не лежат в уходящей парадигме Просвещения.

Актуальная репликаО Русском АрхипелагеПоискКарта сайтаПроектыИзданияАвторыГлоссарийСобытия сайта
Developed by Yar Kravtsov Copyright © 2017 Русский архипелаг. Все права защищены.