География нового освоения

Москва перегружена не только государственными функциями, но и смыслами. Она превратилась в совершенно отдельный мир, не столько возглавляющий Россию, сколько противопоставленный ей

Иногда совмещение вполне традиционных и даже очевидных утверждений приводит к нетривиальному результату.

Великая Французская Революция поставила в основу политической жизни народов принцип разделения властей, оформленный конституционно. Собственно, вся история демократии — это эпизоды войны властей за свой суверенитет…

Другой интересующий нас принцип носит еще более древний характер. По-видимому, на интуитивном уровне он был ясен политикам энеолитического Иерихона, хотя точная всеобъемлющая формулировка принадлежит Древнему Риму и прописана в структуре Вечного Города: полис существует одновременно в двух мирах — реальном и идеальном, дольнем и горнем, — соединяя их. Так, Храм (Церковь, Собор) соединяет пространство города с трансценденцией данной культуры, Университет проектирует на местность Вселенную универсальных смыслов, а Столица является материальным выражением идеи государства, будь то замкнутое национальное образование или открытая Космосу Империя.

Тем самым принцип разделения властей подразумевает и такое следствие: у государства должно быть несколько столиц.

Многостоличье

Эту социо-географическую схему Россия уже опробовала.

На заре века Просвещения Петр Великий возводит Петербург, мечтая создать вторую Венецию или Амстердам, но строит государь третью Александрию. Подобно городу, основанному македонским завоевателем, подобно полису, план которого, образующий крест, приснился некогда императору Константину, Санкт-Петербург был воздвигнут на самой границе освоенной Ойкумены и варварской (в смысле иноверной) Окраины, воздвигнут, чтобы впитывать в себя культуру окружающего мира и преобразовывать его. Александрия Египетская, Константинополь, Санкт-Петербург — новые столицы древних государств — создавались как проводники смыслов Империи во внешний мир. И наоборот: они распаковывали для Империи темные смыслы Периферии, с неизбежностью попадая под очарование внеимперского культурного окружения, в результате чего незаметно менялись сами и меняли душу Империи, привнося в нее иные идеи и образы.

Такие города несут в себе Будущее, но за это не имеют прошлого, так как именно разрыв с традицией и приводит к их появлению. В действительности они даже не имеют настоящего, существуя "здесь и сейчас" только как проекция динамического сюжета[1].

Такие города всегда лежат у моря. Империя не мыслима без морского могущества и Герой, создавая новую столицу, неизменно строит ее на границе Тверди и Хляби, на границе Будущего и Прошлого, на границе Ойкумены и Окраины[2]. Петербург обрел граничный статус и в этих измерениях, стал переводчиком между языками Континента и Океана, постоянным напоминанием об атлантизме, метафорой внешней Вселенной. России, никогда не имевшей заморских колоний, подобный посредник был особенно необходим. Как ни удалена была Сибирь, до нее можно было дойти пешком (что время от времени и происходило). Питер же был окном в тот мир, до которого "дойти" было нельзя. И "окно в Европу" становилось гаванью внешней Вселенной. "Нет другого места в России, где бы воображение отрывалось с такой же легкостью от действительности" .

Столица выполняет множество ролей, среди которых одна из важнейших — роль посредника между властью и страной. Власть почти всегда воспринимает страну через ближайшее окружение, через столичных жителей. Но и провинция воспринимает столицу как ядро, которое организует все бытие Империи. То есть столица является одновременным отражением государственности и народа[3].

Весьма важным является тот факт, что, хотя Санкт-Петербург и создавался Петром как столичный город, прежняя столица — Москва — также сохранила свой статус. Управление Империей осуществлялось с берегов Невы, но отдельные важнейшие государственные акты (в частности династические) по-прежнему свершались в Белокаменной.

Планируя кампанию 1812 года, Наполеон определяет Москву "сердцем России", а Санкт-Петербург ее "головой". Позднее Бисмарк обращает внимание на ту устойчивость, которую придает Империи наличие двух равновеликих управленческих центров. В действительности, конечно, центры не были равновеликими и система управления страной была резко поляризована.

Скорее всего, первоначально невская столица мыслилась Петром достаточно утилитарно: как вынесенная вперед "ставка верховного главнокомандования". В конце концов, наступательные операции Империи велись в то время в Латвии, Эстонии и Финляндии, и управлять ими из Петербурга просто было удобнее, чем из Москвы. Кроме того, в новом, еще не обустроенном городе легче принимать "нетрадиционные решения" и иметь дело с неожиданными последствиями. Московские бюрократы стали слишком тяжелы на подъем, слишком "толстозады", чтобы последовать за царем-плотником в дельту Невы; в результате "птенцы гнезда Петрова" обрели власть не только "де юре", но и "де факто". В целом, это дало хорошие результаты, хотя период "учебы" реформаторов обошелся стране недешево.

К концу Северной войны окончательно сложилась система разделения властей, которую по аналогии с радиотехническими схемами можно назвать "пушпульной"[4]. На северо-западе Санкт-Петербург исполнял роль "центра развития" (push). В центре тяжести русского геополитического субконтинента располагалась альтернативная столица — Москва, средоточие традиции, "выя" тяглового государства.

Этот механизм успешно проработал два столетия, хотя со временем инновационная идентичность Санкт-Петербурга истончилась.

Можно предположить, что к началу XX столетия функции центра развития должны были перейти к самому западному из великих городов Империи — Варшаве. Этого, к сожалению, не произошло[5]. В ходе революции и последующей Гражданской войны границы страны изменились и царство Польское оказалось за их пределами.

Возможен был и другой сценарий развития: перенос столичных функций в юго-западные пределы, в Севастополь, и тогда Проливы — болезнь и мечта русской геополитической мысли — становились следующим рубежом Империи.

Пришло новое время. Разворачивая Проект в рамках новой мировой идеи, большевики отчаянно нуждались в новой столице. Такой столицей должен был стать новый Град, расположенный на границе государства. Альтернативой было придание принципиально нового смысла уже существующему городу, но как раз для этой цели Москва была совершенно не пригодна.

До сих пор страна ощущает последствия совершенной в двадцатые годы ошибки. "Двухтактный механизм", созданный Петром, продолжает работать, но в совершенно "нештатном режиме". Москва вынуждена исполнять одновременно две взаимоисключающие функции — привнесение инноваций и сохранение традиций. Такое "совмещение ролей" приводит Москву к ожесточенной борьбе с собой: мегаполис преодолевает возникающее противоречие либо путем вооруженных столкновений, либо с помощью грандиозного монументального строительства (ведь строительство памятника — одна из метаморфоз, превращающих новацию в традицию).

Один — это уже слишком!

Итак, Москва перегружена не только государственными функциями, но и смыслами. Она превратилась в совершенно отдельный мир, не столько возглавляющий Россию, сколько противопоставленный ей. Культурный, финансовый, экономический, образовательный потенциал столицы превосходит возможности любого федерального округа и сопоставим с ресурсами страны в целом.

Исторически сложилось так, что и транспортные сети России, и государственные земли организовывались по иерархическому принципу. В результате информационные и материальные потоки страны оказались централизованными (однополярными ): почти любая трансакция с неизбежностью проходила через региональный, областной, окружной или государственный центр. Понятно, что это обстоятельство резко повышало издержки, делая российское хозяйствование неэффективным.

По мере развития средств транспорта и связи степень централизации только нарастала, сейчас она дошла до инфраструктурного предела: Москва перестала справляться с тем количеством транспорта, который необходим, чтобы обеспечить исполнение городом взваленных им на себя столичных функций[6]. Помимо того, что централизация власти обременительна для городских служб, она также противоречит дискурсу развития. Система "одного центра" была хороша для классических имперских структур XIX — начала XX веков (и то не всегда), сегодня она уже не является адекватным ответом на обращенные к России вызовы. В сущности, эта система сама стала таким вызовом .

Колоссальный "властный центр" — Москва — играет роль всероссийского "кадрового пылесоса"; причем, отбирая "человеческий ресурс" у провинций, столица не может его корректно использовать и в результате обесценивает[7]. При этом отдаленные округа оказываются в условиях жесточайшего кадрового, финансового и инфраструктурного голода, что затрудняет развертывание на их территории любых форм проектности. В Москве же подобное развертывание также невозможно из-за избыточной плотности проектного пространства, вызывающей острую конкуренцию и взаимную блокировку путей развития.

В политическом пространстве большая часть энергии Москвы направлена на нейтрализацию сепаратистских импульсов. Последние же неизбежны как форма протеста, обращенного против чудовищной централизации[8].

Система разделения властей

Осмысление логики развития российской государственности приводит нас к концепции нескольких центров власти (и тем самым — нескольких "точек роста"), разделенных не только функционально, но и разнесенных географически. Такое решение позволяет, с одной стороны, развернуть и противопоставить информационные, финансовые и кадровые потоки, а с другой — получить дополнительные ресурсы для нового освоения страны за счет возникновения неизбежной конкуренции между новыми центрами аккреции.

Очертим контуры возможной альтернативной политической географии Российской Федерации.

В настоящее время в стране сложилась достаточно разветвленная структура власти. С некоторых пор Россия "позиционирует себя" как правовое государство и помимо традиционных законодательной и исполнительной ветвей власти инсталлирует действительно самостоятельную судебную власть. Пока эта власть имеет малый авторитет, но она активно наращивает свое влияние.

Подобно Соединенным Штатам Америки, с их "не вполне государственной" Федеральной резервной системой, Россия рассматривает свой Центральный банк как самостоятельную властную структуру, практически не зависимую и обладающую весьма значительными реальными полномочиями (финансовая власть).

Российская традиция самодержавия (авторитарности) нашла отражение в самостоятельном характере президентской власти. На сегодняшний день эта ветвь воспринимается как ведущая населением страны, промышленниками и зарубежными политическими деятелями, являя собой образ российской государственности.

В чем логика дееспособности власти?

Мы исходим из гипотезы существования мирового проектного пространства [9]. Поэтому перед каждой страной и ее элитой встает вопрос о власти, оспособленной к стратегированию, в смысле умения прорисовать страну и нацию на карте нового миропорядка, указав Путь и цивилизационную миссию (то есть ответить на вопрос: для чего это государство существует и во имя чего эта нация живет?). Следующим шагом,  полученные ответы необходимо увязать с доступными ресурсами, новыми типами вызовов и угроз и новыми формами институциализации мышления.

Согласно российской инновационной традиции , именно президентской власти предстоит овладеть новым навыком и утвердить за собой право на стратегирование, которое всегда оборачивается ответственностью за Будущее. Президенту и его Администрации придется открывать новейшие горизонты национальных достижений и поощрять новые формы дерзания , а следовательно, очерчивать контуры очередного шага развития.

Противовесом президентской власти с ее инновационным видением и — неизбежно — личным характером является власть законодательная, по своей сущности представляющая большинство и, следовательно, стоящая на страже существующего. Это крайне важный баланс: "личного и общественного", "развития и воспроизводства". Поэтому ставка и на развитие, и на консервацию предполагает рачительное отношение к Государственной Думе, а всякая политика Кремля по ее "приручению" приводит в стратегическом плане к стагнации всех ветвей власти. Очевидны и другие трудности, испытываемые президентской ветвью власти: соотнесение с мировым контекстом развития приходится начинать в момент, когда в России не произведено даже картографирование современного мира (мы, конечно же, не ведем речь о сделанном еще во времена СССР, речь идет о создании новейших инструментов, в частности, геоэкономического и геокультурного атласа).

После получения указания на горизонты и приоритеты законодательная власть нормирует представления развития, переводя их на всеобщий язык права. Затем исполнительная власть раскручивает и удерживает маховик организационного действия, судебная в это время стоит на страже соблюдения Закона, а Центральный банк определяет независимую кредитно-денежную политику.

География власти

Поскольку именно президентская власть очерчивает сейчас контуры инновационного развития страны, пребывание ее в Москве, городе сосредоточения традиции, представляется нелогичным. В сущности, географический выбор нынешней "президентской столицы" предопределяет приоритеты внешней и внутренней политики России, ее вектор развития .

Может быть, самым красивым и необычным, более того, самым дерзким и вместе с тем самым перспективным решением стало бы размещение "президентской столицы" в пределах Дальневосточного федерального округа. Потому что, будем говорить откровенно, на сегодня это единственная сколько-нибудь реальная возможность хотя бы продемонстрировать, что у страны есть свои интересы в перспективном Азиатско-Тихоокеанском регионе. А также, наверное, уже единственная возможность дать импульс к новому освоению российского Дальнего Востока. Есть великая польза в том, что Россия перенесет часть тяжести своего "тела" на противоположенный край евразийского поля: Европейский выбор России невозможен без Азиатского — так Америка "скатывается" сегодня к обоим своим океаническим побережьям.

Итак, столица на берегу не моря, но Океана — на границе Тверди и Хляби, — первая в истории России.

Перемещая свою столицу на самый край освоенного Империей пространства, Россия берет на себя значительные обязательства. Исторический опыт показывает, что такое административное решение статически не устойчиво, зато оно часто оказывается устойчивым динамически, вынуждая элиту страны создавать новые территориально-производственные общности, новые форматы жизни, новые коммуникации и новые стандарты политики. Удаление же от традиционных культурных пространств, столкновение с новыми идентичностями АТР — лучшая позиция для глобального стратегирования[10].

Поскольку далеко не каждый город способен удержать в себе государственные, системные, имперские смыслы, проблема выбора в пределах Дальнего Востока решена исторически. Всем необходимым условиям удовлетворяет лишь Владивосток, столица российского Тихоокеанского флота. Именно этот город и должен стать новой "президентской столицей". Не навсегда — только на ближайшие пятьдесят-семьдесят лет[11].

Центром становления исполнительной власти должен стать новый российский "хоумленд" — Волго-Уральский регион[12] с его девятью городами-миллионниками, построенными и проектируемыми широтными и меридиональными транспортными коридорами, нарастающими антропотоками. ВУР — зона столкновения российской (европейской) государственности с наиболее пассионарными элементами исламской цивилизации, что чревато перманентной политической и социокультурной нестабильностью, но одновременно и повышенной "социальной температурой" — провозвестницей предпринимательской активности. Территория региона важна и в том отношении, что ядро его, Приволжский федеральный округ, является символом новой русской проектности — кадровой, гуманитарной и управленческой.

Вопрос: где именно? Нам видятся два варианта.

Первый. "Министерской столицей" России должна стать Казань, имевшая некогда статус столицы независимого государства и сохранившая историческую и культурную память об этом. Перенос в Казань Кабинета министров и сопутствующих ему структур даст толчок к развитию города и поставит решительный заслон сепаратистским тенденциям, которые в новых условиях войдут в резкое противоречие с интересами бизнеса и крупнейших чиновничьих корпораций.

Другой вариант — Самаро-Тольяттинская агломерация, также не нуждающаяся в представлениях.

Законодательная власть, обреченная примирять инновационное развитие с традиционными формами государственного существования, может и должна оставаться в Москве.

Место пребывания судебной власти не имеет существенного значения. Пока не имеет. Эта ситуация, однако, будет меняться, но во всяком случае нет никаких оснований оставлять структуры Верховного Суда в "законодательной столице". Разумно разместить их в центре страны — на том же Урале (Екатеринбург) либо, что предпочтительнее, в Сибири (Томск).

Наконец, Центробанк должен размещаться как можно ближе к европейским финансовым столицам. Этим будет продемонстрировано, что страна отнюдь не собирается замыкаться на проблемах Центрально-Азиатской геополитической "плиты" и Тихоокеанского региона, но напротив, поворачивается лицом к Европейскому Союзу[13]. К сожалению, нельзя перенести российский Центральный Банк в Варшаву. Остается самый "европейский", самый западный из столичных городов России — Санкт-Петербург.

Следующим "слоем" российской государственности являются федеральные округа. Из общих соображений следует, что размещение полномочных представительств Президента РФ в столичных городах не оправданно.

На Российском Северо-Западе столица округа должна быть максимально сдвинута в сторону Европы. Интересы страны требуют, чтобы она была перенесена в Калининград или Мурманск. Первое предпочтительнее с внешнеполитической точки зрения (и во многом усилило бы позиции России в ее непростом диалоге с "ошенгениваемым" Западом), второе — с точки зрения интересов бизнеса.

Подобная же альтернатива существует в Центральном ФО, где вариантами выбора являются миллионник Воронеж и Смоленск — город, связывающий Россию и европейский Запад[14].

Столицей ПФО, по всей видимости, останется удачно расположенный Нижний Новгород (замыкающий исторически сложившуюся аккреционную ось Москва–Нижний); аналогично, нет существенных оснований переносить куда бы то ни было столицу ДВФО (Хабаровск) и ЮФО (Ростов-на-Дону[15]). Заметим, однако, что центром притяжения миграционных токов на юге являются сегодня Краснодарский и Ставропольский края, формирующие новую активность и призванные выполнять аккреционную функцию для населения "перегретого" Кавказа. Если, как мы предполагаем, миграционные процессы в ЮФО будут усиливаться, встанет вопрос о переносе столицы округа.

На Урале проблема выбора пока не может быть решена, так как не определился вектор развития региона. А вот ситуация в Сибири выглядит очень интересно: кроме Томска, обретающего в нашей концепции статус одной из федеральных столиц, на роль окружного центра претендуют — на примерно равных основаниях — Иркутск, Новосибирск, Красноярск, Барнаул и даже Якутск.

Для полноты представления необходимо упомянуть и другие власти — конфессиональные структуры, в первую очередь православие и ислам.

Речь идет прежде всего о Священном Синоде и иных руководящих органах Русской Православной Церкви. Возможно, наиболее естественной православной религиозной столицей стал бы город Владимир, близко расположенный к Москве и связанный с ней удобными коммуникационными путями, относящимися к агломерационной "оси" Москва–Нижний. Необходимо также учесть, что Владимир является историческим центром российской государственности.

Впрочем, гораздо больше пользы России принесло бы размещение ключевых административных структур РПЦ в Киеве, тем более что мирские границы не представляют сколько-нибудь значимой преграды для Церкви, а понятие "каноническая территория" позволяет это правовым образом обосновать.

Более того, РПЦ — достаточно мощная структура, которая также нуждается в географическом разделении своих собственных "ветвей власти". Так, ОВЦС — Отдел внешних церковных сношений, МИД Патриархии, — размещенный в Севастополе, колыбели русского, восточнославянского православия, приблизил бы РПЦ к кафедрам четырех древнейших православных Церквей — Константинопольской, Антиохийской, Иерусалимской и Александрийской, а также к Эчмиадзину и Ватикану. Миссионерский центр должен быть в обязательном порядке перемещен на Дальний Восток: в противном случае доминирующей конфессией там станет протестантизм[16].

Можно указать и на другой аспект церковного картографирования: пять Духовных академий, особенно после их усиления, станут являть собой пять связанных друг с другом центров православной власти (а это фактически европейская сетка — Москва, Санкт-Петербург, Киев, Минск, Кишинев, — свидетельствующая о реальных границах пространственного контроля со стороны РПЦ).

Ислам имел при Советах несколько альтернативных административных центров[17], на что не посягал даже Сталин. Сегодня эта ситуация сохраняется: российский ислам — это ряд конкурирующих "кафедр". Уфа, Казань и Дагестан (условно Махачкала) останутся в ближне и среднесрочной исторической перспективе "столицами" российского ислама. А вот Москва при раскассировании столичных функций утратит свою привлекательность и перестанет быть средоточием интересов мусульманского духовенства.

Не ясным (но перспективным) представляется будущее российского протестантизма и иудейства, а следовательно, их вес и возможности (как и необходимость для них самих) сосредоточения в какой-либо точке географического пространства. Хотя относительно протестантизма можно уже сегодня предположить наличие нескольких центров, тяготеющих (а) к европейским (шире — западным) протестантским центрам и (б) к наращивающему свою мощь на Дальнем Востоке корейскому.

Разделение властей во времени

Постараемся объять необъятное и зафиксируем на бумаге еще один принцип разделения властей — во времени, а не в пространстве. Подобное управленческое решение выглядит беспрецедентным и даже безумным, но в действительности оно уже было однажды опробовано, причем с самыми недурственными последствиями.

"…Своей волей и стечением обстоятельств получив неограниченный "карт-бланш" от военного и политического руководства страны, командующий Тихоокеанским флотом [США] мог наконец позволить себе осуществить давно задуманную реорганизацию. Новое штатное расписание нарушало все морские и военные традиции. До сих пор подобная управленческая структура не рассматривалась даже в теоретических разработках.

Нимиц создал новый штаб ординарного флота и разделил свои корабли — но не в пространстве, как делалось всегда, а во времени. Сейчас, во время битвы на Марианских островах[18], основными силами руководил Спрюэнс, назначенный командующим 5-м флотом. Хэлси и его штаб должны были готовить следующую операцию, исходя из текущих предположений о результатах действия Спрюэнса. К концу сражения за Сайпан Хэлси уже должен был иметь разработанный и просчитанный план, готовый к немедленному исполнению. И тогда 5-й флот становился 3-м флотом, TF .58 превращалось в TF .38, Спрюэнс отправлялся на берег писать отчеты и создавать следующий план, а Хэлси выходил в море"[19].

Ч.Нимиц использовал принцип разделения командования во времени, дабы обеспечить непрерывность американского наступления на Тихом океане. Проблема заключалась в том, что реальная "боевая работа" командующего целиком занимает все его время, не оставляя возможности заниматься перспективным планированием или, говоря языком развития, стратегированием .

Управление мирным развитием страны — задача более сложная, более неопределенная и, в конечном счете, более трудоемкая, нежели командование войсками. Современные информационные потоки, идущие через центры принятия решений, столь велики, что в действительности не только ответственные руководители, но и сотрудники их аппарата не могут позволить себе отвлечься от конкретных, сиюминутных задач ради перспективного планирования.

Таким планированием занимаются различные стратегические центры, которых в мире и в стране создано довольно много. Разумеется, власти прислушиваются к прогнозам аналитиков и даже пытаются иногда провести в жизнь ту или иную стратегическую разработку. Беда в том, что у них нет времени на глубокое проникновение в суть этой разработки. Так или иначе, формат ежедневной практической работы управленцев с неизбежностью инсталлирует в их среду своеобразную "клиповую культуру": всякое проектное предложение должно быть изложено в виде текста, объемом "не более трех страниц четырнадцатым кеглем".

Это означает, что смыслы, изложение которых превышает 4–5 тысяч знаков, не могут быть восприняты управленческой элитой, притом вне всякой зависимости от качества этой элиты и ее желания. "Три страницы четырнадцатым кеглем" — не признак расслабленности, слабоумия или лени, но категорический императив: ежедневно лица, принимающие решения , обрабатывают около сотни документов такого формата. А сотрудники администраций им эти документы усердно готовят.

Разделение власти во времени на "powerinbeing" — власть действующую — и "powerinthinking" — власть думающую — могло бы разрешить острейшее противоречие между стратегированием, требующим неспешного обдумывания, и постоянным тактическим цейтнотом.

Действующая власть принимает частные ситуационные решения в рамках существующих стратегических установок. Думающая власть избавлена от необходимости вылетать в штаб Северного флота по случаю потери связи с подводной лодкой, руководить освобождением заложников, подписывать указы о компенсациях пострадавшим в связи с наводнением, участвовать в бесконечных внешних и внутренних совещаниях. Зато у нее есть возможность не только подробно ознакомиться с очередным шедевром аналитической мысли, но и принять деятельное участие в его разработке, придав будущей государственной стратегии свое личностное измерение.

И раз в полгода два компонента одной власти меняются местами.

Такая схема не только позволит восстановить баланс между тактическим и стратегическим управлением, но и повысит тонус властных структур за счет регулярной смены характера деятельности и неизбежной конкуренцией между командами.

Понятно, что разделению во времени должна быть подвергнута в первую очередь стратегическая, то есть президентская, ветвь власти.

Атлас власти

Итак, географию нового освоения России будут определять:

(а) пять городов, имеющих федеральный столичный статус и размещающих на своей территории соответствующие административные и политические структуры:

Владивосток , город Президента, его администрации и верховной российской власти, центр импульсов развития страны. Очевидно, что с собой Президент заберет и весь силовой блок;

Казань или Самара , столица Премьер-министра, средоточие исполнительной власти РФ, центр практического управления страной;

Москва , демократическая столица России, место пребывания обеих палат Федерального Собрания, центр нормирования и публичных дебатов, университетов и практикующих мыслителей. А вот Совет Законодателей, если данная институциональная новация приживется, может собираться где угодно, более того, имеет смысл утвердить ротационную (в смысле смены мест) программу заседаний данного органа. Напротив, заседания Госсовета в Кремле стоит сохранить;

Томск , город российской юриспруденции, с высоко развитой правовой школой, географический центр страны, место "сшивки" ее правовой системы с реальностью правоприменения;

Санкт-Петербург , российский "Уолл-Стрит", финансовый и расчетный центр государства;

(б) семь городов, имеющих окружной "столичный" статус: Калининград или Мурманск , Воронеж или Смоленск , Ростов-на-Дону , Нижний Новгород , Екатеринбург , а также, видимо, Новосибирск и Хабаровск ;

(в) сеть городов, имеющих статус конфессиональных "столиц":

Владимир или Киев , церковная столица РПЦ, место пребывания Священного Синода и Патриарха, Севастополь — центр внешнеполитической активности РПЦ, Благовещенск — центр миссионерского служения (с весьма подходящим именем);

Уфа, Казань, Махачкала (как минимум) — столицы фикха и управления уммой.

Выгоды

Предлагаемый проект разнесения в пространстве российской ойкумены столичных функций потребует больших затрат и значительных организационных и деятельностных усилий, а еще больше — исторической прозорливости и решительности, но приведет с неизбежностью к оптимизации управления, что повысит эффективность государственной машины в целом (но не радикально и не сразу), и ускорению развития. Это неминуемо, ибо появятся новые центры роста и раздвинется физическое пространство, в котором придется, как минимум, еженедельно перемещаться. При всей простоте исполнения это сформирует новое фундаментальное качество современных элит, которое должно быть вменено всякой туземной элите в ситуации, если мы хотим добиться ее соразмерности мировым историческим процессам. Чтобы России не выпасть из Истории на очередном крутом повороте, придется менять самое себя, менять антропные качества элит и населения, менять формы мышления и характер деятельности, менять привычки и представления.

Не следует думать, что "на самом деле ничего не изменится" и все структуры все равно останутся в Москве, лишь обретя статус представительств. Огромную роль в России играет личность руководителя, поэтому при любом "раскладе" реальные властные структуры окажутся там, где будет находиться кабинет руководителя и его аппарат. Культура принятия решений в бане или ее аналоге никуда не испарится. Поэтому, если такой кабинет и "баня" окажутся на Волге, то и управление будет осуществляться с Волги, а московский "нарост" будет неизбежно терять свой политический и административный вес.

Само собой разумеется, что разворачивание проекта и выведение его в режим воспроизводства приведет к росту аппарата. Впрочем, этот рост в любом случае неизбежен[20]

Не менее интересными результатами будут:

(а) создание в стране рынка защищенных телекоммуникаций, причем покупателями на этом рынке станут далеко не только государственные структуры. При физическом разделении властей в пространстве система государственного управления будет безупречно функционировать только в том случае, если будут созданы безупречные протоколы дистанционного взаимодействия этих властей, а эта задача имеет — кроме чисто технической — психологическую и юридическую составляющие;

(б) даже при наличии идеальной телекоммуникационной системы между перечисленными столицами, покрывающими страну от Тихого до Северного океана и Черноморья, будут регулярно перемещаться "особо важные персоны", что потребует создания соответствующей VIP-инфраструктуры. А это и элитный жилищный фонд, и терминальная инфраструктура, и даже такой проект, как гиперзвуковой пассажирский самолет…

Нижний — Казань — Санкт-Петербург
ноябрь 2002 г
.


[1] Заметим здесь, что данный динамический сюжет не исчерпывается указанными тремя произведениями. Карл Великий, достраивая свою империю, переносит столицу из Ингельгейма в Аахен, на самый край освоенных земель. Впоследствии его наследники понесут свет христианской веры еще дальше, на Восток. В какой-то степени и северная столица Поднебесной — Пекин — появилась в рамках того же сюжета. Жаль только, что последняя из великих Империй не смогла найти в себе силы сделать из Сингапура второй Лондон и принять культуру Большого Океана так же, как она приняла культуру Большого Полуострова.

[2] Речь идет, конечно, о традиционных и индустриальных культурах. В наши дни, на смену морскому могуществу может прийти господство в воздухе, в Космосе или, наконец, в информационном пространстве. Впрочем, до сих пор не появилось ни мировых Империй, отказавшихся от моря, ни мировых Городов, построенных на границе Земли и Космоса.

[3] "Базиса и надстройки", как еще совсем недавно можно было услышать с любой кафедры великой страны.

[4] "Push-pull", то есть "тяни-толкай".

[5] Хотя строительство первых железных дорог свидетельствовало о намерениях: первая железнодорожная ветка — Москва–Санкт-Петербург, вторая — Санкт-Петербург–Варшава, третья и замыкающая — Варшава–Москва.

[6] Практически в любое время суток по Москве быстрее передвигаться на метро, нежели на личном автомобиле, даже с очень хорошим водителем. Транспортные артерии города поражены тяжелой формой "склероза", и строительство новых магистралей, в том числе трех концентрических колец, практически не меняет положения дел.

[7] Речь не идет, разумеется, о чьей-то "злой воле". Существует социальный феномен аккреции населения крупными городами: пассионарные элементы стремятся туда, полагая, что обретут большие возможности для реализации своих способностей. Легко формально показать, что при этом суммарная стоимость человеческого капитала падает (см. Антропотоки и демографические особенности фаз развития: на примере Северо-Западного федерального округа http://antropotok.archipelag.ru/text/a006.htm). Для России Москва представляет абсолютный аккреционный центр.

[8] Москва оказалась в нелепом положении, критикуя США за моноцентризм: она ведь и сама кладет в основу государственного устройства именно его. У Москвы те же фобии, что и у Вашингтона; разница лишь в том, что последний мыслит глобально и потому его моноцентризм носит планетарный характер, а Москва — аутентично и ее моноцентризм весьма провинциален.

[9] Понятие В.Княгинина.

[10] При этом можно предполагать, что "скатывание" русского населения в Приморский край на первом этапе будет максимальным из Сибири, зато в пространство открывающихся возможностей устремится восточный (китайский, корейский, вьетнамский и др.) элемент. И тогда придется отвечать по "гамбургскому счету": утрачена ли историческая способность к социокультурной переработке по превращению инакового и чуждого в собственное или нет?

[11] Здесь же придется "приземлять" ведущий мозговой центр "Русского Мiра" и редакцию нового федерального ежедневника. В целом, давно назрела необходимость "сведущего голоса" с тихоокеанского побережья — другого, отличного мнения.

[12] В его основе — Приволжский федеральный округ плюс Екатеринбургская и Челябинская области, а также Волгоград и Астрахань.

[13] Вернее, перекладывает кошелек из одного кармана в другой, находящийся поближе к Европе…

[14] Хотя исторически именно Харьков был и во многом остается "городом-сваей".

[15] Которому предстоит вытянуть на себя Донецкую агломерацию.

[16] О чем иерархи Церкви прекрасно осведомлены, но несмотря на это, к сожалению, Миссионерский отдел РПЦ предпочитает отсиживаться в тихом, спокойном городке на границе с Украиной — Белгороде.

[17] Волго-Уральский, Кавказский, Закавказский и Среднеазиатский.

[18] Июнь 1944 г.

[19] Переслегин С., Переслегина Е. Тихоокеанская премьера. — М., СПб.: АСТ — Terrafantastica, 2001.

[20] Ввиду постоянного повышения информационной нагрузки на аппарат, во-первых, и в силу собственных императивов административных структур, во-вторых.

Актуальная репликаО Русском АрхипелагеПоискКарта сайтаПроектыИзданияАвторыГлоссарийСобытия сайта
Developed by Yar Kravtsov Copyright © 2017 Русский архипелаг. Все права защищены.