Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка

Отрывок из книги "Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка. The Clash of Civilizations and Remaking of the World Order" (1996)

Самюэль Филлип Хантингтон родился 18 апреля 1927 года в Нью-Йорке. Степень бакалавра политических наук получил в Йельском университете в 1945 году,степень магистра — в Чикагском университете в 1948 году и степень доктора философии — в Гарварде в 1951 году.

Ступени карьеры С.Хантингтона включали многочисленные посты в университетах, исследовательских учреждениях и правительственных структурах. Начав свою научную деятельность в Гарвардском унив рситете в 1950 году, он получил звание профессора политологии того же университета в 1962-м. С тех пор большая часть его деятельности была связана с Гарвардом; при этом он занимал посты заместителя директора Института исследования войны и мира при Колумбийском университете (1958—195 ), координатора в области плани ования при Совете национальной безопасности в администрации президента Дж. Картера (1977—1978) исполнительного директора и д ректора Центра международных исследований при Гарвардском университете (1975—1976, 1978— 1989) а также директора Института стратегических исследований имени Дж.Олина (с 1989 по настоящее время).

Профессор Хантингтон является автором множества научных статей и докладов; го перу принадлежат шесть книг, среди которых "Политический строй в изменяющихся обществах" [1968], "Американская политика: гр дущая дисгармония" [1981], "Третья волна: демократизация в конце 20-го века" [1991], "Столкнонение цивилизаций и преобразование мирового порядка" [1996]. С.Хантингтон выступил также соавтором пяти книг, опубликованных с 1964 по 1976 год, и редактором емы коллективных монографий. Его творчество отмечено рядом наград в области журналистики и политических исследований. С.Хантингтон избирался членом совета Американской ассоциации политических наук в 1969—1971 годах, ее вице-президентом в 1984 — 1985 годах и президентом с 1985 по 1987 год. Он является также действительным членом Американской академии наук и искусств. Профессор Хантингтон женат и имеет двоих сыновей. Он живет в Бостоне, штат Массачусетс.

В книге "Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка" (1996) в развернутой и аргументированной форме изложены те взгляды автора на соотношение сил современном мире, которые впервые были представлены им в статье "Столкновение цивилизаций?", опубликованной в 1993 году в журнале "Foreign Affairs". Ни одна из публикаций этого журнала за все послевоенные десятилетия не вызвала столь активных дискусси в научных кругах. Книга, выше шая спустя три года, несет зачастую более четкие и конкретные формулировки, что вполне объяснимо, так как целый ряд прогнозов автора, и в первую очередь относительно роста влияния на мирову политику этнических, религиозных, языковых и других различий, основанных на следовании устоявшимся традициям, получил за это короткий срок весьма впечатляющие подтверждения. Сегодня гораздо более выпукло, нежели когда-либо ранее, проявляются границы, разделяющие различные цивилизационные типы, и возникают конфликты по этим, как их называет автор, "демаркационным линиям". Учитывая, что одна из наиболее важных, по мнению С.Хантингтона, "линий" отчасти пролегла и внутри отдельных стран СНГ, предлагаемый в книге анализ крайне актуален для российского читателя.

Книга построена в класс ческой академической манере и состоит из пяти относительно равных по объему частей. В первой автор знакомит читателя со своим пониманием цивилизации как объекта исследования исторических и политических наук; во второй изменения в балансе сил между различными цивилизациями рассматриваются с исторической точки зрения; в четвертой в центре внимания оказываются драматические события последних десятилетий. Однако третья часть вновь возвращает нас к теоретическим проблемам возникновения цивилизаций, их развития и сплочения вокруг своих центральных элементов (core status). Заключительная, пятая, часть работы посвящена некоторым прогнозам, касающимся будущего отдельных цивилизаций.

Цивилизационный подход, в том в де, как он представлен в книге, существенно отличается от того "цивилизационного" метода, который активно проповедовался в российском обществоведении конца 80-х — первой половины 90-х годов Автор не противопоставляет св й подход исследованию фаз экономической эволюции хозяйственных систем, а скорее пытается изучить взаимодействие экономических и социокультурных составляющих общественной жизни, что придает содержащимся в работе гипотезам и выводам глубоко взвешенный и аргументированный характер.

Представляя работу профессора Хантингтона российскому читателю, мы сочли возможным обратить особое внимание на отрывки из главы 1, где автор дает определение современного многополюсного мира, первый параграф главы 8, где исследуются истоки и современное состояние феномена, определяющегося им как "западный универсализм", и на первые два параграфа главы 9, в которых дается определение конфликтов по "демаркационным линиям" между цивилизациями и исследуются история и перспективы взаимоотношений между западной культурой и миром ислама (все данные отрывки соответствуют стр. 21, 28-29, 183-18 и 207— 218 в издании Simon&am; ;Schuster). Выбор данных фрагментов для их публикации в России был согласован с профессором Хантингтоном в ходе личной встречи с ним в Кембридже в марте 1998 года.

Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка

В мире, который сформировался после окончания "холодной войны", глобальная политика впервые в истории обрела многополюсный характер и одновременно стала учитывать взаимодействие многих цивилизаций. На протяжении всей человеческой истории контакты ежду цивилизациями если и имели место, то носили эпизодический характер. С начала современной эпохи (примерно 1500 года от Р.Х ) глобальная политика существует в двух измерениях. На протяжении более чем четырехсот лет национальные государства Запада — Англия, Франция, Испания, Австрия, Пруссия, Германия, Соединенные Штаты и другие страны — составляли многополюсную международную систему в рамках западной цивилизации, взаимодействуя друг с другом, дополняя друг друга, воюя друг с другом. В то же время западные нации осуществляли экспансию, вели колониальные войны, иными способами оказывали решающее воздействие на все другие цивилизации. В ходе "холодной войны" определились два полюса глобальной политики, и мир оказался расколот на три части. Группа наиболее богатых и демократических обществ, возглавляемых Соединенными Штатами Америки, вступила в повсеместное соперничество идеологического, политического, экономического, а подчас и военного характера с группой более бедных коммунистических режимов, сруппировавшихся вокруг Советского Союза. В значительной мере этот конфликт развивался в пространстве "третьего мира", состоящего из стран, зачастую весьма бедных и политически несстабильных, недавно получивших независимость и заявлявших о своей политике неприсоединения.

В конце 1980-х годов коммунистический мир потерпел крах, и международная система времен "холодной войны" стала достоянием истории. В новом мире основные различия между людьми и между народами носят не идеологический, не политический, не экономический, а культурный характер. Люди и нации пытаются ответить на самый главный вопрос из всех, что могут стоять перед человеком: кто мы такие? Но поиск ответа идет все теми же, неизменными, традиционными путями, когда точкой отсчета служит то, что наиболее дорого человеку. Люди самоопределяются, отсталкиваясь от истории своих предков, религии, языка, ценностей, обычаев, институтов. Они стремятся идентифицировать себя с такими культурными сообществами, как племена, этнические группы, религиозные общины, нации и, в самом широком плане, цивилизации. Люди используют политические средст а не только для того, чтобы отстаивать свои интересы, но и чтобы определить свое "я". Кто мы такие? — на этот вопрос можно ответить только в тех случаях, когда мы четко знаем, кем мы не являемся, а зачастую лишь тогда, когда нам известно, против кого мы выступаем.

Основными дейст ующими лицами в мировой политик по-прежнему остаются национал ные государства. Как и в прошлом, их действия определяются погоней за властью и богатством, но также и культурными предпочтениями, всем тем, что сближает или напротив, разобщает их. Основные группировки государств больш не сводятся к трем блокам эпох "холодной войны"; теперь речь идет о семи-восьми основных цивилизациях мира. За пределами Запада, особенно в Восточной Азии, страны наращивают свое собственное богатство, создавая основу для увеличения военного могущества и политического влияния. По мере роста их мощи и уверенности в себе они все больше утверждают собственные культурные ценности, отвергая те, которые "навязываются" им Западом. "В XXI веке — отмечал Генри Киссинджер, — международная система будет включать по крайней мере шесть основных держав: Соединенные Штаты, Европу, Китай, Японию, Россию и возможно, Индию, а также множество стран среднего и малого размера"1. Шесть основных держав, о которых говорит Киcсинджер, принадлежат к пяти резко отличающимся друг от друга цивилизациям, а кроме них существуют и влиятельные исламские государства, чье стратегическое местоположение, большое население, а подчас и нефтяные запасы дают им возможность сказать свое веское слово в мировой политике. В этом новом мире региональная политика осуществляется на уровне этнических отношений, а глобальная — на уровне отношений между цивилизациями. Соперничество супердержав уступает место столкновению цивилизаций.

В этом новом мире самые обширные, серьезные и опасные конфликты будут вспыхивать не между социальными классами, не между богатыми и бедными, не между какими-то иными экономически конкретными группами, а между народами, принадлежащими к разным культурам. Межплеменные войны и этнические конфликты произойдет в рамках цивилизаций, однако насилие, осуществляемое в отношении друг друга государствами и группами, принадлежащими к разным цивилизациям, чревато своей эскалацией, по мере того как эти государства и группы станут находить поддержку "родственных стран". Кровавая схватка различных кланов в Сомали не грозит перерости в более широкий конфликт. Межплеменная бойня в Руанде имеет последствия для Уганды, Заира и Бурунди, но не более того. Жестокие столкновения цивилизаций в Боснии, на Кавказе, в Центральной Азии или в Кашмире могут вылиться в более крупные войны. В ходе конфликта в Югославии Россия оказала дипломатическую поддержку сербам, а Саудовская Арави , Турция, Иран и Ливия предоставили средства и оружие боснийцам и в основе подобных действий лежала не идеология, не политика силы, не экономические интерес , а факторы культурного родства. "Культурные конфликты, — отмечал Вацлав Гавел, — множатся и становятся ныне более опасными, чем когда-либо в истории". Жак Д —лор также отмечает, что "будущие конфликты станут порождением культурных факторов, а не экономических или идеологических" (2). Самые же опасные конфликты культурного характера будут разгораться вдоль демаркационных линий, разграничивающих цивилизации. < >В мире, где завершилась "холодная война", культура одновременно выступает в качестве и разъединяющей, и объединяющей силы. Люди с разной идеологией, но одно культурой, объединяются, как это произошло с двумя Германиями и начинает происходить с двумя Кореями и несколькими Китаями. Общества, объединенные идеологией или историческими обстоятельствами, но разделенные цивилизациями, либо распадаются, как в Советском Союзе, Югославии и Боснии либо живут в условиях все большего и большего напряжения, как на Украине, в Нигерии, Судане, Индии, Шри-Ланке и многих други государствах. Страны, имеющие общие культурные корни, сотрудничают друг с другом в экономической и политической областях. Международные организации, состоящие из государств, имеющих много общего в сфере культуры, такие, как Европейский союз, развиваются гораздо более успешно, чем те, что пытаются игнорировать культурные факторы. На протяжении 5 лет главной демаркационной линией в Европе служил железный занавес. Эта линия сдвинулась на несколько тысяч километров к востоку. Сейчас главная граница проходит по линии, отделяющей народы, которые представляют западно-христианскую традицию, от мусульман и православных.

Разные цивилизации изначально придерживаются различных философских убеждений, основополагающих ценностей, социальных связей, обычаев, мировоззрения в целом. Эти культурные различия углубляются в результате возрождения религии во многих регионах мира. Культуры поддаются изменениям, и характер их воздействия на политику и экономику в те или иные периоды времени оказывается неодинаковым но основополагающие различия между цивилизациями в сфере политического и экономического развития, бесспорно, уходят своими корнями именно в пласты отличающихся друг от друга культур.

Экономические успехи стран Восточной Азии связаны с культурой этого региона, и именно этой же культурой объясняются те трудности, с которыми местные общества сталкиваются в попытках создать стабильные демократические политические системы. Исламская культура во многом объясняет, почему демократия никак не может укрепиться в большинстве стран мусульманского мира. Развитие посткоммунистических обществ в Восточной Европе и в бывших республиках Советского Союза объясняется той самобытностью, которая присуща их цивилизациям. Страны, имеющие западно-христианское наследие, движутся по пути экономического прогресса и демократизации политики; перспективы экономического и политического развития православных стран остаются неопределенными; перспективы мусульманиких государств в этой области весьма печальны.

Запад как был, так в ближайшем будущем и останется самой могущественной ци илизацией. Однако его могуществ в сравнении с другими цивилизациями уменьшается. По мере того как он стремится утвердить свои ценности и обеспечить защиту своих интересов, незападные общества оказываются перед выбором. Некоторые пытаются идти по западному пути, объединиться с ним и и по крайней мере "примкнуть" к нему. Другие страны, где распространены конфуцианство и ислам, стремятся к расширению собственного экономического и военного могущества, с тем чтобы "сбалансированно" противостоять Западу. Поэтому центральная ось мировой политики в период после окончания "холодной войны" проходит там, где могущество и культура Запада соприкасаются с могуществом и культурой незападных цивилизаций. <...>

В формирующемся сегодня мире отношения между государствами и их группами, представляющими различные цивилизации, близкими быть не могут; напротив, зачастую они обречены носить антагонистический характер. При этом, однако, отношения между определенными цивилизациями в меньшей степени подвержены конфликтам, На микроуровне наиболее горячие точки расположены по демаркационным линиям, разделяющим ислам и его соседей с их православной, индуистской, африканской и западно-христианской традициями. На макроуровне основной водораздел проходит между Западом и "всеми остальными", причем наиболее острые конфликты будут вспыхивать между мусульманскими и азиатскими обществами, с одной стороны, и Западом — с другой. Опасные столкновения могут возникнуть и при соприкосновении западного высокомерия, исламской нетерпимости и китайской напористости.

Запад занимает среди цивилизаций особое место, оказывая на них серьезное и временами разрушительное воздействие. Взаимосвязь между могуществом и культурой Запада и могуществом и культурой других цивилизаций оказывается наиболее примечательной характеристикой сегодняшнего мира. По мере относительного усиления мощи других цивилизаций привлекательность западных ценностей уменьшается, а незападные народы испытывают все большее доверие и приверженность к своим собственным коренным культурам. Поэтому главная проблема взаимоотношений между Западом и остальным миром заключается в том, что его усилия (и в особенности США) по продвижению универсальной западной культуры предпринимаются на фоне объективно сокращающихся возможностей в этой области.

Это несоответствие устремлений Запада его возможностям еще более усугубил крах коммунизма, укрепивший мнение о том, что идеология демократического либерализма восторжествовала повсеместно и, следовательно, она обладает универсальной ценностью. Запад, и в особенности Соединенные Штаты Америки, которые всегда брали на себя миссионерскую роль, верит в то, что незападные народы сами должны примкнуть к ценностям демократии, свободного рынка, ограниченной власти правительства, прав человека, индивидуализма, верховенства закона, воплотив эти ценности в своих институтах. Действительно, определенные (составляющие меньшинство) представители других цивилизаций принимают и продвигают эти ценности, однако отношение к ним в незападных культурах лежит где-то в диапазоне, простирающемся от широкого скептицизма до яростного неприятия. То, что Западу кажется универсализмом, другие воспринимают как империализм.

Запад пытается (и впредь будет пытаться) сохранить свое ведущее положение и отстоять собственные интересы, определяя их как интересы "мирового сообщества". Эта фраза превратилась в нечто вроде коллективного эвфемизма (заменив собой выражение "свободный мир"), задачей которого является обеспечить глобальную легитимность той деятельности, которая служит достижению интересов Соединенных Штатов и других западных держав. Запад, например, стремится интегрировать экономику незападных обществ в глобальную экономическую систему, в которой он сам занимает ведущее место. Посредством вмешательства МВФ и других международных экономических институтов он продвигает свои хозяйственные интересы и навязывает другим нациям ту экономическую политику, которую считает нужной. Однако если в незападных странах провести опрос общественного мнения, МВФ, вне всякого сомнения, получит поддержку со стороны министров финансов и еще нескольких человек, однако в глазах подавляющего большинства населения его рейтинг окажется крайне низким. Это большинство, таким образом, выразит точку зрения Георгия Арбато-ва, охарактеризовавшего представителей МВФ как "необольшевиков, которым нравится экспроприировать чужие деньги, навязывать недемократические и чуждые правила хозяйственной и политической деятельности и тем самым душить экономическую свободу".

Живущим за пределами Запада очевиден также тот разрыв, который существует между провозглашаемыми принципами Запада и его действиями. Лицемерие, двойная мораль, игра в "да и нет" — вот цена его претензий на универсализм. Да, демократию следует развивать, но нет, не следует, если это приводит к власти исламских фундаменталистов; да, нераспространение ядерного оружия очень правильная вещь, если речь идет об Иране и Ираке, но нет, когда дело доходит до Израиля; да, свободная торговля является эликсиром экономического роста, но нет, дело обстоит не так, если говорить о сельском хозяйстве; вопрос прав человека касается Китая, но не Саудовской Аравии; агрессия против богатых нефтью кувейтцев встречает массовый отпор, но совсем иное дело, если речь идет об агрессии против боснийцев, нефтью, увы, не владеющих. Двойная мораль стала на практике неизбежной ценой универсальных норм и принципов.

Незападные общества, обретя независимость, стремятся освободиться от западного экономического, военного и культурного господства. Восточная Азия уверенно догоняет Запад в экономической сфере. Азиатские и исламские страны ищут коротких путей, чтобы обеспечить баланс в военной сфере. Универсалистские устремления западной цивилизации, уменьшение ее относительного могущества, все большая культурная независимость других цивилизаций служат факторами, которые постоянно и неизбежно осложняют отношения между Западом и остальным миром. Однако природа этих отношений и мера антагонистичности их характера, однако, далеко не однозначны. Их можно разделить на три категории. Что касается исламских стран и Китая, то есть цивилизации, которые бросают вызов Западу, и отношения здесь будут, скорее всего, постоянно напряженными и зачастую в высшей степени антагонистическими. В отношениях с Латинской Америкой и Африкой, то есть с более слабыми цивилизациями, в определенной мере зависящами от Запада, конфликты будут гораздо менее острыми (прежде всего это касается Латинской Америки). Отношения с Россией, Японией и Индией будут, вероятнее всего, занимать промежуточное положение между двумя другими категориями, включая одновременно элементы и сотрудничества, и конфликта, в зависимости от того, к кому время от времени будут примыкать эти государства — к цивилизациям, бросающим вызов Западу, или же к нему самому. <...>

Исламские государства и Китай служат воплощением великих культурных традиций, которые коренным образом отличаются от западных и, в их собственных глазах, неизмеримо их превосходят. Могущество и напористость этих стран возрастают по сравнению с Западом, а конфликты интересов и ценностей множатся и становятся все более и более острыми. В исламском мире нет государства, которое могло бы выступать в качестве лидера, поэтому отношение к Западу в разных мусульманских странах весьма различно. Однако начиная с 1970 года в исламском мире сложилась весьма последовательная тенденция, которую характеризуют расцвет фундаментализма, переход власти от прозападных к антизападным правительствам, ведение необъявленной войны между рядом исламских групп и Западом, а также ослабление режима безопасности, существовавшего в эпоху "холодной войны" в отношениях между рядом мусульманских государств и Соединенными Штатами Америки. В основе различий, наблюдающихся по ряду конкретных проблем, лежит важнейший вопрос: какую роль в перспективе эти цивилизации будут играть по сравнению с Западом? Будут ли в XXI веке глобальные институты, распределение власти, политика и экономика наций прежде всего отражать западные ценности и интересы или же они станут главным образом формироваться под-воздействием интересов и ценностей исламских стран и Китая?

Реалистический подход к развитию международных отношений позволяет предположить, что в рамках незападных цивилизаций ведущие государства должны сплотиться, чтобы противостоять господству Запада. В ряде областей это уже произошло. Однако в ближайшем будущем широкая антизападная коалиция представляется маловероятной. Исламская и китайская цивилизации коренным образом от- личаются друг от друга с точки зрения религии, культуры, социальной структуры, традиций, политики, базовых предпосылок, лежащих в основе образа жизни. Можно говорить о том, что каждая из них изначально имеет меньше общего друг с другом, чем с западной цивилизацией. Тем не менее, в политике общий враг ведет к появлению общих интересов. Поэтому исламская и китайская цивилизации, рассматривающие Запад в качестве своего антагониста, имеют все основания для взаимного сотрудничества, направленного против него, подобно тому, как союзники и Сталин вступили в коалицию против Гитлера. Это сотрудничество охватывает целый ряд вопросов, включая права человека, экономику и, прежде всего, усилия обеих цивилизаций по развитию своих военных потенциалов, в особенности оружия массового поражения и средств его доставки, с тем чтобы противостоять превосходству Запада в обычных видах вооружения. К началу 1990-х годов антизападный "конфуцианско-исламский альянс" наметился между Китаем и Северной Кореей, с одной стороны, и, в различной степени, между Пакистаном, Ираном, Ираком, Сирией, Ливией и Алжиром — с другой.

Проблемы, определяющие водораздел между Западом и другими обществами, играют все более важную роль в международной политике. Три такие проблемы связаны с усилиями Запада по поддержанию своего военного превосходства на основе политики нераспространения и сокращения ядерного, биологического и химического оружия и средств его доставки; продвижению западных политических ценностей и институтов, заставляющему другие общества уважать права человека, как их понимают на Западе, и идти по пути демократизации, отвечающей западному образцу; защите культурной, социальной и этнической целостности западных обществ, ограничивая при этом прием незападных иммигрантов и беженцев. Отстаивая свои интересы, Запад испытывает и, судя по всему, будет впредь испытывать трудности по всем этим трем проблемам.

Цивилизация представляет собой человеческий род в его высшей форме, а столкновение цивилизаций выступает в качестве межродового конфликта глобального масштаба. В формирующемся сегод- ня мире государства и группировки, относящиеся к двум различным цивилизациям, могут создавать ограниченные, временные тактические альянсы и коалиции для продвижения своих интересов против интересов групп, представляющих третью цивилизацию, либо же для достижения общих целей. Отношения между группами, относящимися к различным цивилизациям, тем не менее никогда не будут достаточно тесными; напротив, они, как правило, будут оставаться холодными, а зачастую и враждебными. Связи между государствами, принадлежащими к разным цивилизациям, которые достались в наследство от прошлого, например, военные союзы времен "холодной войны", скорее всего, либо утратят свое значение, либо просто исчезнут. Надеждам на тесное "партнерство" в рамках различных цивилизаций, подобно тем, что некогда выражали лидеры России и Америки, сбыться не суждено. Возникающие сегодня отношения будут, как правило, иметь то независимый, то насильственный характер, в большинстве своем находясь где-то посередине между этими двумя категориями. Во многих случаях они будут приближаться к состоянию "холодного мира", который, как предупреждал Борис Ельцин, может стать нормой будущих отношений между Россией и Западом. Другие отношения между цивилизациями могут выйти на уровень "холодной войны". Термин la guerra fria появился в XIII веке: именно так испанцы охарактеризовали свое "нелегкое сосуществование" с мусульманами в регионе Средиземноморья, а в 1990-х годах многие увидели новое развертывание "холодной войны" между цивилизациями, имея в виду ислам и Запад. В мире различных цивилизаций отношения будут характеризоваться не только этим термином. "Холодный мир", "холодная война", торговая война, необъявленная война, трудный мир, непростые отношения, острое соперничество, сосуществование в условиях конкуренции, гонка вооружений — именно эти понятия, скорее всего, будут использоваться для характеристики отношений между группами, представляющими разные цивилизации. Доверие и дружба окажутся не в ходу.

Межцивилизационный конфликт может иметь две формы. На локальном, или микроуровне, конфликты по демаркационной линии будут вспыхивать между соседними государствами, представляющими различные цивилизации, группами, представляющими различные цивилизации в рамках одного государства, а также группами, которые, как в бывшем Советском Союзе или Югославии, стремятся к созданию новых государств на руинах прежних государственных образований. Конфликты по демаркационной линии особенно часто происходят между мусульманским и немусульманским миром. На глобальном, или макроуровне, конфликты происходят между ведущими государствами, относящимися к различным цивилизациям. В основе таких конфликтов лежат классические проблемы международной политики, включая следующие:

1. Проблема влияния на формирование глобальной политики и на деятельность таких международных организаций, как ООН, МВФ и Всемирный банк.

2. Проблема военного могущества, проявляющаяся в противоречивых подходах к вопросам нераспространения оружия и контроля за вооружениями, а также в гонке вооружений.

3. Проблема экономического могущества и богатства, проявляющаяся в разногласиях по вопросам торговли, инвестиций и т.п.

4. Проблема людей; речь идет, в том числе, о попытках государства, представляющего одну цивилизацию, защитить родственное ему население в рамках другой цивилизации, о дискриминационном отношении к людям, представляющим другую цивилизацию, о попытках изгнать со своей территории таких людей.

5. Проблема ценностей и культуры, конфликты по поводу которых возникают тогда, когда государство пытается продвигать или навязывать свои ценности народу, относящемуся к другой цивилизации.

6. Эпизодические территориальные проблемы, когда ведущие государства становятся главными участниками конфликтов по демаркационной линии.

Нельзя не согласиться с тем, что на протяжении всей истории человечества эти проблемы были источником конфликтов. Однако культурные различия способны их обострять, когда в них вовлекаются целые государства. В соперничестве друг с другом каждая страна стремится сплотить вокруг себя всех представителей своей цивилизации, опереться на поддержку государств, относящихся к третьим цивилизациям, внести сумятицу и раскол в лагерь противника, использовать всю гамму дипломатических, политических и экономических средств наряду с подрывной и пропагандистской деятельностью, с тем чтобы достичь своих целей. Ведущие державы не склонны, однако, к прямому использованию военной силы друг против друга, разве что в ситуациях, сложившихся на Ближнем Востоке и на субконтиненте, где они имеют общую границу. В иных случаях вооруженные конфликты возникают, как правило, в следующих двух ситуациях.

Во-первых, в войну может вылиться эскалация конфликта по демаркационной линии между местными группами, когда их открыто поддерживают "родственные" державы. Однако сама такая возможность настойчиво подсталкивает ведущие государства, относящиеся к противоборствующим цивилизациям, к тому, чтобы пойти по пути локализации или мирного разрешения конфликтов, возникающих по демаркационной линии.

Во-вторых, война может разразиться в результате изменения глобального баланса сил между цивилизациями. Как утверждал Фукидид, усиление могущества Афин в рамках греческой цивилизации привело к Пелопоннесской войне. Аналогичным образом, история западной цивилизации является историей "гегемонистс-ких войн" между крепнущими и слабеющими державами. Та степень, в которой аналогичные факторы способны вести к конфликту между укрепляющимися и слабеющими государствами, представляющими разные цивилизации, отчасти зависит от того, какую позицию — поддержать равновесие или примкнуть к сильному — предпочитают в данных цивилизациях те страны, которые адаптируются к возникновению новой державы. Если в свете усиления Китая азиатские государства могут избрать характерный для этой цивилизации путь и примкнуть к сильной державе, то страны, представляющие другие цивилизации, такие, как США, Индия и Россия, могут избрать путь сохранения баланса сил. Западная история не знала войны за гегемонию между Великобританией и Соединенными Штатами; мирный переход от "Pax Britannica" к "Pax Americana" во многом может объясняться тесным культурным родством этих двух обществ. Отсутствие подобного родства на фоне изменения баланса сил между Западом и Китаем делает вооруженный конфликт отнюдь не неизбежным. Активность ислама служит сегодня источником многих сравнительно ограниченных войн, ведущихся по демаркационной линии; что же касается усиления Китая, то оно выступает в качестве потенциального источника крупной войны между ведущими государствами, относящимися к разным цивилизациям.

Некоторые представители Запада, включая президента США Клинтона, утверждают, что у них нет проблем с исламом, а есть лишь проблемы с исламскими экстремистами, прибегающими к насилию. Однако четырнадцать веков истории демонстрируют обратное. Отношения между исламом и христианством, как восточным, так и западным, всегда были более чем непростыми. Каждый для другого был чужаком. Конфликт XX века между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом представляет собой не более чем мимолетный и противоестественный исторический феномен по сравнению с постоянными антагонистическими отношениями между исламом и христианством. Временами они развивались в условиях мирного сосуществования, однако гораздо чаще верх брало острое соперничество, выливавшееся в войны, которые отличались одна от другой только степенью ожесточенности. На протяжении столетий то у одной, то у другой религии расцвет сменялся упадком, затем он преодолевался, и она снова оказывалась на подъеме.

Первоначальная арабо-исламская экспансия, длившаяся с начала седьмого по середину восьмого столетия, привела к укреплению мусульманства в Северной Африке, на Иберийском полуострове, на Ближнем Востоке, в Персии и на севере Индии. Демаркационная линия между исламом и христианством сстабилизировалась примерно на два столетия. Затем, в конце XI века, христиане вернули себе контроль над восточной частью Средиземноморья, завоевали Сицилию и захватили Толедо. В 1095 году начались крестовые походы, и на протяжении 150 лет христианские владыки все с меньшей долей успеха пытались укрепиться в Святой земле и прилегающих к ней районах Ближнего Востока, пока в 1291 году не потеряли свой последний плацдарм в этом регионе. Тем временем на сцену вышли оттоманские турки. Сначала они ослабили могущество Византии, затем покорили значительную часть Балкан и Северной Африки, в 1453 году захватили Константинополь, а в 1529 году осадили Вену. "На протяжении более чем тысячи лет, — писал Бернард Льюис, — начиная с первой высадки мавров в Испании и кончая второй осадой Вены турками, Европа жила в условиях постоянной угрозы со стороны ислама". Ислам — это единственная цивилизация, которая ставила под вопрос судьбу Запада, причем делала это по крайней мере дважды.

К пятнадцатому столетию, однако, исторические процессы стали поворачиваться в иную сторону. Христиане постепенно вернули себе Иберийский полуостров, одержав в 1492 году под Гранадой окончательную победу. Тем временем достижения европейцев в мореплавании привели к тому, что сначала португальцы, а потом и другие обогнули земли, населенные мусульманами, и проникли в Индийский океан, а затем и далее. Одновременно русские сбросили с себя двухсотлетнее татарское иго. Затем Оттоманская империя сделала последнюю попытку, вновь осадив в 1683 году Вену. Неудача турок послужила сигналом к началу их длительного отступления, ознаменованного борьбой православных народов на Балканах за свое освобождение от оттоманского правления, расширением империи Габсбургов и историческим продвижением русских к Черному морю и на Кавказ. На протяжении одного столетия "бич христианского мира" превратился в "больного человека Европы"5. По завершении первой мировой войны Британия, Франция и Италия нанесли исламу последний удар, установив свой прямой или косвенный контроль за оставшимися землями Оттоманской империи, за исключением территории Турецкой республики. К 1920 году независимость от той или иной формы немусульманского правления сохраняли только четыре мусульманские страны — Турция, Саудовская Аравия, Иран и Афганистан.

Отступление западного колониализма, в свою очередь, началось постепенно в 20-х и 30-х годах и резко усилилось после окончания второй мировой войны. Целый ряд мусульманских обществ обрел независимость с крушением Советского Союза. Согласно одному из подсчетов, в период с 1757 по 1919 год произошло 92 захвата мусульманских территорий немусульманскими правительствами. К 1995 году 69 из них вновь оказались под мусульманским владычеством, а 45 независимых государств имели преобладающее мусульманское население. О насильственном характере всех этих изменений говорит следующий факт: половина всех войн, которые в период с 1820 по 1929 год шли между государствами с различными религиями, были войнами между мусульманами и христианами.

Причина сохранения такой структуры конфликтов отнюдь не сводится к таким явлениям временного характера, как христианское рвение XII столетия или мусульманский фундаментализм XX века. Они оба проистекают из самой природы этих двух религий и основывающихся на них цивилизаций. Конфликт между ними, с одной стороны, является продуктом различий, в особенности между мусульманской концепцией ислама как образа жизни, выходящего за пределы религии и политики и одновременно их объединяющего, и концепцией западного христианства, гласящей, что Богу Богово, а кесарю кесарево. Конфликт, однако, обусловлен и схожими их чертами. И в том, и в другом случае речь идет о монотеистических религиях, которые, в отличие от политеистических, неспособны к безболезненной ассимиляции чужих богов и которые смотрят на мир через призму понятия "мы — они". Обе они имеют универсалистский характер, претендуя на роль единственной истинной веры, которой должны следовать все живущие на Земле. Обе являются миссионерскими по своему духу, возлагая на своих последователей обязанность прозелитизма. С первых лет существования ислама его экспансия осуществлялась путем завоеваний, и христианство тоже не упускало такую возможность. Параллельные понятия "джихад" и "крестовый поход" не только схожи друг с другом, но и выделяют эти две религии среди других ведущих религий мира. Ислам и христианство, наряду с иудаизмом, придерживаются также телеологического взгляда на историю, в отличие от циклических или статических подходов, принятых в других цивилизациях.

На протяжении столетий степень ожесточенности конфликтов между исламом и христианством испытывала на себе влияние таких факторов, как демографический рост и упадок, экономическое развитие, технологические преобразования, бескомпромиссность религиозного рвения. Распространение ислама в VII веке сопровождалось массовыми миграциями (беспрецедентными по своему масштабу и стремительности) арабских народов, вторгшихся на территорию Византии и империи Сассанидов. Несколько веков спустя начались крестовые походы, которые отчасти стали результатом экономического роста, увеличения народонаселения и "возрождения духа рыцарства" в Европе XI века, что позволило мобилизовать большое число рыцарей и крестьян для похода в Святую землю. Как писал один византийский летописец, когда волна первого крестового похода достигла стен Константинополя, казалось, что "весь Запад, включая племена варваров, живущих за Адриатическим морем вплоть до Геркулесовых столбов, одновременно снялся с насиженных мест и двинулся в путь вместе со скарбом, всей своей огромной массой вторгнувшись в Азию"6. Резкое увеличение численности населения в XIX веке повлекло за собой очередную европейскую экспансию, ставшую причиной самых крупных миграций в истории, волны которых хлынули не только в мусульманские, но и в другие земли.

Комплекс факторов сопоставимого характера послужил обострению конфликта между исламом и Западом и в конце XX века. Во-первых, рост мусульманского народонаселения привел к всплеску безработицы и недовольству молодежи, примыкающей к исламским движениям, оказывающей влияние на соседние общества и мигрирующей на Запад. Во-вторых, возрождение ислама дало мусульманам возможность вновь поверить в особый характер и особую миссию своей цивилизации и своих ценностей. В-третьих, острое недовольство среди мусульман вызвали усилия Запада по обеспечению универсализации своих ценностей и институтов, по сохранению своего военного и экономического превосходства наряду с попытками вмешательства в конфликты в мусульманском мире. В-четвертых, крушение коммунизма привело к исчезновению общего врага, имевшегося у Запада и у ислама, в результате чего главную угрозу для себя они стали усматривать друг в друге. В-пятых, все более тесные контакты и смешение мусульман и представителей Запада заставляют и тех, и других переосмысливать свою самобытность и характер своего отличия от других, обостряют вопрос о том, насколько ограниченными правами пользуются представители меньшинства в тех странах, большинство жителей которых относятся к другой цивилизации. В 80-х и в 90-х годах в рамках как мусульманской, так и христианской цивилизации взаимная терпимость резко пошла на убыль.

Таким образом, причина в очередной раз обострившегося конфликта между исламом и Западом коренится в основополагающих вопросах культуры и власти. Кто кого?* Этот основной вопрос политики, сформулированный Лениным, лежит в основе соперничества между исламом и Западом. У конфликта, правда, существует еще один аспект, который Ленин счел бы бессмысленным; он заключается в столкновении двух различных мнений о том, что истинно, а что ложно, и, следовательно, кто прав и кто неправ. Пока ислам останется исламом (а он им останется), а Запад Западом (что более сомнительно), этот изначальный конфликт между двумя великими цивилизациями, между различными образами жизни по-прежнему будет определять их отношения в будущем, так же, как он определял их на протяжении последних четырнадцати столетий.

Эти отношения еще больше осложняются в результате расхождений или даже столкновений по целому ряду серьезных проблем. В историческом плане одним из основных вопросов был контроль над территорией, однако сегодня он во многом потерял свое значение. Из двадцати восьми конфликтов по демаркационной линии, вспыхнувших в середине 90-х годов между мусульманами и немусульманами, девятнадцать имели место между мусульманами и христианами. Из них одиннадцать произошли с православными христианами, семь — с приверженцами западного христианства в Африке и Юго-Восточной Азии, и только один из всех этих конфликтов, характеризующихся применением или возможностью применения насилия, а именно между хорватами и боснийцами, вспыхнул непосредственно на демаркационной линии, разделяющей Запад и ислам. Фактическое сведение на нет западного территориального империализма и прекращение на сегодняшний день мусульманских территориальных экспансий привело к определенной географической сегрегации, в результате которой западные и мусульманские общины непосредственно граничат друг с другом лишь в нескольких точках на Балканах. Таким образом, конфликты между Западом и исламом имеют сегодня в своей основе не столько территориальные проблемы, сколько более широкие вопросы: распространение оружия, права человека и демократия, контроль за добычей нефти, миграция, исламский терроризм и западное вмешательство.

После окончания "холодной войны" обострение этого исторического антагонизма получило широкое признание со стороны представителей обеих цивилизаций. Например, в 1991 году Барри Бью-зен писал, что существует целый ряд причин, чтобы социетар-ная холодная война, в которой Европа окажется на линии фронта, развертывалась между Западом и исламом. "Такое развитие событий, — указывал он, — частично связано с противостоянием светских и религиозных ценностей, частично — с историческим соперничеством между христианским миром и исламом, частично — с завистливостью западных держав, частично — с недовольством господством Запада над постколониальной политической структурой на Ближнем Востоке, и частично — с ядовитым и оскорбительным характером сопоставлений достижений исламской и западной цивилизаций за последние два века". Помимо этого, отмечает Б.Бью-зен, складывающаяся ситуация послужит делу всеобщего укрепления европейской самобытности, причем в такое важное время, когда формируется Европейский союз. Поэтому "влиятельные круги на Западе могут не только поддержать социетарную "холодную войну" с исламом, но и пойти по пути такой политики, которая будет к ней подсталкивать"7. В 1990 году Бернард Льюис, один из ведущих западных специалистов в области ислама, осуществил анализ "корней мусульманской нетерпимости" и пришел к следующему выводу: "В настоящее время, — писал он, — стало совершенно очевидно, что мы являемся свидетелями таких настроений и таких движений, которые далеко выходят за уровень проблематики и политики, контролируемых правительствами. Речь идет ни много ни мало как о столкновении цивилизаций, об этой, может быть, иррациональной, но, вне всякого сомнения, исторической реакции извечного соперника на наше иудейско-христианское наследие, на наше сегодняшнее нерелигиозное бытие, на общемировую экспансию и этого наследия, и этого бытия. Чрезвычайно важно, чтобы мы, со своей стороны, не поддались на столь же историческую, но и столь же иррациональную реакцию по отношению к этому сопернику".

К таким же выводам приходят и представители исламской цивилизации. "Есть бесспорные признаки того, — утверждал в 1994 году Мохаммед Сид-Ахмед, один из ведущих египетских журналистов, — что усиливается столкновение между иудейско-христианс-кой западной этикой и исламским движением возрождения, которое сегодня разворачивается от берегов Атлантического океана на Западе до Китая на Востоке". Видный индийский деятель, исповедующий ислам, в 1992 году предсказывал, что Западу "следующее столкновение придется пережить с исламским миром, причем это совершенно бесспорно. Борьба за новый мировой порядок начнется именно с исламскими нациями, протянувшимися от Магриба до Пакистана". А для одного из ведущих юристов Туниса эта борьба уже началась: "Колониализм пытался извратить все культурные традиции ислама. Я не отношусь к числу исламистов и не думаю, что речь идет о конфликте между религиями. Речь идет о конфликте между цивилизациями".

В 80-е и 90-е годы для ислама в целом была характерна антизападная тенденция. Отчасти это является естественным следствием исламского возрождения и реакцией на то, в чем усматривают "гхар-бзадеги", то есть "вестоксикацию", отравление мусульманских обществ Западом. "Возрождение и утверждение ислама, формы какой бы специфической секты он ни обретал, означает отвержение европейского и американского влияния на местное общество, политику и мораль"10. Было время, когда в тех или иных случаях мусульманские лидеры говорили своему народу: "Мы должны пойти по западному пути". Если бы какой-нибудь мусульманский лидер в последнюю четверть XX века заявил нечто подобное, он растерял бы всех своих сторонников. Вряд ли от какого-нибудь мусульманина, будь то политик, официальное лицо, ученый, бизнесмен или журналист, можно услышать что-нибудь хорошее в адрес западных ценностей и институтов. Вместо это постоянно подчеркиваются различия между их и западной цивилизациями, превосходство их культуры и необходимость сохранения ее целостности в условиях натиска со стороны Запада. Мусульмане испытывают страх и отвращение перед могуществом Запада, перед лицом той опасности, которой она грозит их обществу и их вере. Западную культуру они считают материалистической, продажной, упаднической и безнравственной. Одновременно они уверены, что она полна соблазнов, и поэтому еще больше подчеркивают необходимость противостоять ее влиянию на их образ жизни. Мусульмане все больше поносят Запад не за то, что он придерживается неправильной, ошибочной религии, которая как-никак является "религией Книги", а за то, что он вообще не следует никакой религии. В глазах мусульман западный антиклерикализм, нерелигиозность и, следовательно, безнравственность являются еще большим злом, чем западное христианство, которое их породило. В ходе "холодной войны" Запад клеймил "безбожников-коммунистов"; в конфликте цивилизаций, последовавшем за "холодной войной", мусульмане клеймят "безбожный Запад".

Отъявленным наглецом, материалистом, угнетателем, носителем животного и упаднического начала Запад предстает в глазах не только имамов-фундаменталистов, но и тех, кого хотелось бы здесь считать своими естественными союзниками и сторонниками. Немногие из книг мусульманских авторов, изданных на Западе в 90-е годы, удостоились такой хвалы, как книга Фатимы Мернисси "Ислам и демократия", которую превозносят как смелый шаг современной, либерально настроенной мусульманки. Однако Запад в этой книге изображен далеко не лестным для него образом. Он является "милитаристским" и "империалистическим", он "травматизировал" другие нации путем "колониального террора". Индивидуализм, являющийся отличительной чертой западной культуры, служит "источником всех несчастий". Западное могущество вызывает страх. Запад "один принимает решения о том, как использовать космические спутники: чтобы служить делу образования арабов или чтобы сбрасывать бомбы на их головы... Он выхолащивает наши возможности, он активно вторгается в наши жизни при помощи своих импортных продуктов и телевизионных фильмов, заполонивших эфир... Это та сила, которая ломает нас, осаждает наши рынки, контролирует наши и без того скудные ресурсы, сдерживает наши инициативы, лишает нас последних возможностей. Именно так мы воспринимали сложившуюся ситуацию, а война в Персидском заливе окончательно убедила нас в этом". Запад "обеспечивает свое могущество при помощи исследований в военной области", а затем продает результаты этих исследований менее развитым странам, которые выступают в качестве его "пассивных потребителей". Чтобы выйти из этого подчинения, исламская цивилизация должна готовить своих собственных инженеров и ученых, создавать свое собственное оружие (ядерное или обычное, она не уточняет) и "сбросить с себя военную зависимость от Запада". Напомним, эти слова принадлежат отнюдь не какому-нибудь седобородому аятолле в чалме.

Вне зависимости от своих политических или религиозных убеждений мусульмане сходятся в том, что между их культурой и культурой Запада существуют различия коренного свойства. "Суть состоит в том, — заявил шейх Гхануши, ~ что наши общества основываются на иных ценностях, нежели западные". Американцы "приходят сюда", как выразился один из представителей египетского правительства, "и хотят, чтобы мы на них были похожи. Они ничего не понимают ни в наших ценностях, ни в нашей культуре". "Мы совсем иные, — соглашается египетский журналист. — У нас иные основы, иная история, поэтому мы имеем право на иное будущее". И в рассчитанных на широкого читателя, и в претендующих на интеллектуальную серьезность публикациях в мусульманской печати постоянно присутствуют сюжеты, подаваемые как западные заговоры и замыслы, направленные на подрыв, унижение и подчинение исламских институтов и исламской культуры.

Антизападная реакция просматривается не только в основной тенденции исламского возрождения, но и в изменении отношения к Западу со стороны правительств мусульманских стран. В первые годы постколониальной эпохи они, как правило, придерживались западной ориентации в своих внутриполитических и экономических доктринах и практике и прозападной — во внешней политике (отдельными исключениями были Алжир и Индонезия, получившие независимость в результате национальной революции). Прозападные правительства, однако, одно за другим уступили место правительствам, которые в меньшей степени идентифицировали себя с Западом или выражали явный антизападный настрой: речь идет об Ираке, Ливии, Йемене, Сирии, Иране, Судане, Ливане и Афганистане. Менее радикальные изменения, но в том же направлении, произошли в ориентации и политических пристрастиях иных государств, включая Тунис, Индонезию и Малайзию. Два самых стойких мусульманских военных союзника Соединенных Штатов по "холодной войне" — Турция и Пакистан — находятся под сильным внутренним политическим давлением со стороны исламистов, и судьба их связей с Западом все больше оказывается под вопросом.

В 1995 году только одно мусульманское государство занимало откровенно более прозападную позицию, чем десять лет назад: Кувейт. Близкими друзьями Запада в мусульманском мире являются сегодня страны, подобные либо Кувейту, Саудовской Аравии и эмиратам Персидского залива, зависящим от него в военном отношении, либо Египту и Алжиру, зависящим в экономическом плане. В конце 80-х годов, когда стало очевидно, что Советский Союз больше не может обеспечивать экономической и военной поддержки странам Восточной Европы, коммунистические режимы рухнули. Если бы выяснилось, что Запад больше не в состоянии поддерживать своих сателлитов в мусульманском мире, их правительства ждала бы похожая участь.

Рост антизападных настроений в исламском мире сопровождается все большей обеспокоенностью Запада перед лицом "исламской угрозы", исходящей прежде всего от мусульманских экстремистов. На ислам смотрят как на источник расползания ядерного оружия, терроризма и—в Европе — незваных иммигрантов. Эту озабоченность разделяют как широкая общественность, так и государственные деятели. В ходе опроса, состоявшегося в 1994 году, из 35 тысяч американцев, относящих себя к числу тех, кто интересуется внешней политикой, в ответ на вопрос о том, представляет ли "исламское возрождение" угрозу для интересов США на Ближнем Востоке, утвердительно ответили 61%, а отрицательно — только 28%. Год ом ранее, во время произвольного опроса общественного мнения, на вопрос о том, какие три страны представляют наибольшую угрозу для Соединенных Штатов, большинство опрошенных назвали Иран, Китай и Ирак. Аналогичным образом, в 1994 году в ответ на просьбу назвать "главную угрозу" для Соединенных Штатов 72% граждан и 61 % государственных деятелей, работающих в области внешней политики, назвали распространение ядерного оружия, а 69% граждан и 33% государственных деятелей — международный терроризм, то есть

те две проблемы, которые тесно связаны с исламом. Помимо этого, 33% граждан и 39% видных деятелей усматривали угрозу в возможной экспансии исламского фундаментализма. Аналогичного отношения придерживаются и европейцы. Например, весной 1991 года 51% французов считали, что главная угроза Франции исходит с Юга, и только 8% видели ее на Востоке. Четыре страны, которых французы опасались больше всего, относились к мусульманскому миру: 52% опрошенных назвали Ирак, 35% — Иран, 26% — Ливию и 22% — Алжир. Аналогичные опасения выражали западные политические лидеры, включая канцлера Германии и премьер-министра Франции, а Генеральный секретарь НАТО в 1995 году заявил, что исламский фундамен-тализм "по крайней мере так же опасен для Запада, как был для него опасен коммунизм"13. <...>

После того, как угроза военной опасности с Востока практически свелась к нулю, деятельность НАТО все больше ориентируется на отражение потенциальной опасности с Юга. "Южный пояс", как отметил в 1992 году один из американских военных теоретиков, приходит на смену Центральному фронту и "быстро превращается в новую фронтовую линию НАТО". Для того, чтобы противостоять этой угрозе, южные члены НАТО — Италия, Франция, Испания и Португалия — приступили к совместным военным операциям и планированию, одновременно начав процесс консультаций с правительствами Магриба относительно возможных путей борьбы с исламскими экстремистами. Наличие такой теоретической опасности также используется в качестве обоснования для дальнейшего заметного военного присутствия США в Европе. "Пусть даже американские силы в Европе не являются панацеей для решения проблем, создаваемых исламскими фундаменталиста-ми, — отметил один из бывших ведущих государственных деятелей США, — тем не менее они оказывают внушительное влияние на военное планирование во всем этом районе. Помните успешное развертывание американских, французских и британских вооруженных сил в Персидском заливе в 1990—1991 годах? Население этого региона, по крайней мере, об этом помнит". И вспоминают они об этом, добавим мы от себя, со страхом, отвращением и ненавистью.

С учетом того, как мусульмане и жители Запада привыкли смотреть друг на друга, а также с учетом расцвета исламского экстремизма, вряд ли можно считать неожиданным, что после иранской революции 1979 года началась необъявленная война между исламской и западной цивилизациями. Необъявленной она остается по трем причинам. Во-первых, далеко не весь ислам сражается с далеко не всем Западом. Два государства, где правят фундаменталисты (Иран, Судан), три государства, где у власти стоят нефундаменталистские правительства (Ирак, Ливия, Сирия), а также множество различных исламских организаций, пользующихся финансовой поддержкой со стороны других мусульманских стран, таких, как Саудовская Аравия, ведут войну с Соединенными Штатами и, временами, с Великобританией, Францией и другими западными государствами и группами, такими, как Израиль и евреи в целом. Во-вторых, война остается необъявленной в силу того, что, за исключением событий 1990—1991 годов в Персидском заливе, она ведется ограниченными средствами: терроризм, с одной стороны, и удары с воздуха, подрывная деятельность и экономические санкции — с другой. В-третьих, война остается необъявленной потому, что, несмотря на продолжающиеся насильственные действия, они не носят непрерывного характера. Они представляют собой эпизодические действия, предпринимаемые одной стороной, которые провоцируют реакцию другой стороны. Однако необъявленная война тем не менее остается войной. Даже если не считать десятки тысяч иракских солдат и мирных жителей, погибших под западными бомбами в январе-феврале 1991 года, жертвы исчисляются многими тысячами, и начиная с 1979 года это длится из года в год. Гораздо больше жителей Запада погибло именно в этой необъявленной войне, чем в "настоящей" войне в Персидском заливе.

Отметим, что обе стороны называют этот конфликт именно войной. В свое время Хомейни с полным основанием заявил, что "Иран практически ведет войну с Америкой"14, а Каддафи то и дело провозглашает священную войну с Западом. Мусульманские лидеры других экстремистских групп и государств пользуются такой же терминологией. Что же касается Запада, то, по классификации Соединенных Штатов, семь стран являются "террористическими государствами". За исключением Кубы и Северной Кореи, пять из них входят в число мусульманских государств (Иран, Ирак, Сирия, Ливия, Судан). Это означает, по сути, что они отнесены к числу врагов, поскольку нападают на Соединенные Штаты и их друзей, используя наиболее эффективное оружие, которое только имеется в их распоряжении; в конечном счете это представляет собой признание состояния войны с этими государствами. В их отношении американские официальные лица то и дело используют такие термины, как "стоящие вне закона", "антиморальные", "преступные", тем самым отводя им место вне международного цивилизованного порядка и рассматривая их в качестве легитимной мишени для контрмер многостороннего или одностороннего характера. Организаторам взрыва во Всемирном торговом центре правительство Соединенных Штатов предъявило обвинение в намерении "развязать войну городского терроризма против Соединенных Штатов" и утверждало, что заговорщики, обвиняемые в планировании последующих взрывов на Манхэттене, являются "солдатами" в борьбе, "включающей войну" против Соединенных Штатов. Если мусульмане утверждают, что Запад воюет с исламом, а представители Запада утверждают, что исламские группы воюют с Западом, то есть все основания говорить о том, что происходит нечто, действительно весьма похожее на войну.

В этой необъявленной войне каждая страна опирается на свою собственную силу и на слабость противника. В военном отношении это в основном антитеррористические акции в виде ударов с воздуха. Исламские фанатики пользуются открытым характером западного общества и атакуют избранные цели при помощи бомб, подложенных в автомобили. Западные военные специалисты пользуются открытым характером исламского воздушного пространства и атакуют избранные цели при помощи "умных" бомб. Исламисты организуют покушения на видных западных деятелей, Соединенные Штаты организуют свержение экстремистских исламских режимов. По данным Пентагона, за пятнадцать лет, с 1980 по 1995 год, Соединенные Штаты приняли участие в семнадцати военных операциях на Ближнем Востоке, причем все они проводились против мусульман. Никакие представители других цивилизаций не были объектом американских военных действий подобного масштаба.

Если не считать войны в Персидском заливе, то ни одна сторона пока что не идет на крайнее обострение конфликта, воздерживаясь от таких актов насилия, которые могут быть расценены как военные действия, требующие полномасштабного ответного удара. "Если бы Ливия приказала одной из своих подводных лодок потопить американский лайнер, —отмечал журнал "Экономист", — Соединенные Штаты расценили бы такую меру как военные действия со стороны правительства, а не ограничились бы требованием выдать командира подводной лодки. Взрыв самолета, организованный ливийской секретной службой, принципиальным образом ничем от этого не отличается". При этом воюющие стороны прибегают в отношении друг друга к гораздо более насильственным действиям, чем Соединенные Штаты и Советский Союз в ходе прямого противостояния во времена "холодной войны". За редкими исключениями, ни одна из супердержав не шла на целенаправленное уничтожение гражданских жителей или даже военнослужащих противной стороны. Что касается сегодняшней необъявленной войны, то это происходит сплошь и рядом.

Американские государственные деятели утверждают, что мусульмане, принимающие участие в этой необъявленной войне, представляют собой немногочисленное меньшинство, а насилие, к которому это меньшинство прибегает, встречает осуждение со стороны основной массы умеренных мусульман. Не исключено, что дело именно так и обстоит, однако доказательства этому отсутствуют. Меры насильственного характера, направленные против Запада, не вызывают в мусульманских странах абсолютно никаких протестов. Мусульманские правительства, даже диктаторские режимы, дружественные Западу и зависящие от него, ведут себя на удивление сдержанно, когда речь доходит до осуждения антизападной террористической деятельности. Европейские правительства и общественность, со своей стороны, в целом поддерживают и редко подвергают критике меры, принимаемые Соединенными Штатами против их противников в мусульманском мире, что представляет собой резкий контраст по сравнению с периодом "холодной войны", когда европейцы нередко решительно осуждали действия Америки, направленные против Советского Союза и коммунизма. В отличие от идеологических распрей в конфликтах между цивилизациями люди одной крови еще больше сплачиваются.

Природа цивилизаций

Человеческая история — это история цивилизаций. Невозможно представить себе развитие человечества в других понятиях. В истории сменяются поколения цивилизаций: от древних шумерской и египетской через классическую и мезоамериканскую к христианской и исламской, а также через последовательные проявления китайской и индуистской цивилизаций. На всем протяжении истории цивилизации открывали перед людьми самую широкую возможность идентификации. В результате истоки, появление, подъем, взаимодействие, достижения, упадок и закат цивилизаций были подробно изучены выдающимися историками, социологами, антропологами... Они создали обширную ученую и утонченную литературу, посвященную сравнительному анализу цивилизаций. В том, что касается угла зрения, методологии, фокусировки исследований и концепций, в этой литературе существует много расхождений. Но по основным положениям о природе, идентичности и динамике цивилизаций достигнуто широкое согласие.

Во-первых, понятия "цивилизация" (в единственном числе) и "цивилизации" (во множественном) отличаются друг от друга. Идею цивилизации развили французские мыслители XVIII века в противовес понятию "варварство". Цивилизованное общество отличалось от примитивного тем, что было оседлым, городским и образованным. Быть цивилизованным считалось хорошо, нецивилизованным — плохо. Концепция цивилизаций предлагала стандарт, позволявший судить общества, и в XIX веке европейцы затратили много интеллектуальной, дипломатической и политической энергии, чтобы выработать критерии, которые открывали возможность выносить вердикт: достаточно ли цивилизованно то или иное неевропейское общество, чтобы быть принятым в члены международной системы, где доминировали европейцы. Однако со временем о цивилизациях все чаще начинали говорить во множественном числе. Это было равнозначно "отказу от определения цивилизации как одного из идеалов или главного идеала" и отходу от представлений о единственном стандарте цивилизованности. Ему соответствовали, по словам Броделя, лишь "несколько привилегированных народов или групп, элита человечества". Теперь же в поле зрения появилось много цивилизаций, каждая из которых была цивилизована по-своему. В сжатой форме: цивилизация в единственном числе "потеряла свои свойства пробы качества", а цивилизации, о которых говорят в множественном числе, могли оказаться весьма нецивилизованными в том смысле, который передается единственным числом [1].

Тема этой книги — цивилизации во множественном числе. Однако различение понятий в единственном и множественном числах сохраняет свое значение; идея цивилизации в единственном числе снова появилась в форме тезиса о существовании универсальной мировой цивилизации. Принять этот аргумент нельзя, но было бы полезно исследовать, становятся ли цивилизации более цивилизованными.

Во-вторых, повсюду, кроме Германии, цивилизацию считают культурной целостностью. Немецкие мыслители XIX века провели резкую грань между цивилизацией, включающей механику, технологию, материальные факторы, с одной стороны, и культурой, которая включает ценности, идеалы и более высокие интеллектуально-художественные, моральные качества общества, — с другой. Это разграничение сохранилось в немецкой мысли, но больше нигде признано не было. Некоторые антропологи даже "перевертывали" эту связь и трактовали культуру как характеристику примитивных, неизменных, неурбанизированных обществ, а более сложные, развитые, урбанизированные и динамичные общества считали цивилизациями. Однако эти попытки развести культуру и цивилизацию не были подхвачены, и вне Германии преобладает согласие с Броделем, что "желание на немецкий манер отделить культуру от ее основы — цивилизации — обманчиво" [2].

И цивилизация, и культура — понятия, относящиеся ко всеобъемлющему стилю жизни народов, причем цивилизация — это культура в широком смысле слова. Оба понятия включают в себя "ценности, нормы, институты и способы мышления, которым сменяющие друг друга поколения придают первостепенное значение" [3]. По Броделю, цивилизация — это "пространство", "культурный ареал", "собрание культурных характеристик и феноменов". Валлерстайн определяет ее как "особую взаимосвязь мировоззрения, обычаев, структур и культуры (как материальной, так и "высокой"), которая образует своего рода историческое целое и сосуществует (если даже не всегда одновременно) с другими разновидностями этого феномена". По Доусону, цивилизация — продукт "особого оригинального процесса культурного творчества определенного народа", в то время как для Дюркгейма и Мосса — это "своего рода моральная среда, охватывающая некоторое число наций, где каждая национальная культура является лишь частной формой целого". По Шпенглеру, цивилизация — "неизбежная судьба Культуры... наиболее внешние и искусственные состояния, которые способны принимать разновидности развитого человечества. Она — завершение, она следует как ставшее за становлением" [4]. Культура — общая тема практически каждого определения цивилизации.

Ключевые культурные элементы, определяющие цивилизацию, были сформулированы в классической форме афинянами, когда они заверяли спартанцев, что не предадут их персам:

Много веских соображений запрещают нам делать это, даже если бы мы к тому склонялись. Первое и главное — образы и жилища Богов, сожженные и лежащие в руинах: мы должны положить все наши силы, чтобы отомстить за них, а не заключать соглашение с человеком, свершившим эти деяния. Во-вторых, у греческой расы — одна и та же кровь и один и тот же язык, мы поклоняемся и приносим жертвы тем же самым Богам; у нас схожие обычаи; не пристало афинянам предавать все это.

Кровь, язык, религия, образ жизни объединяли греков и отличали их от персов и других не греков [5]. Однако, как это подчеркнули афиняне, из всех объективных элементов, определяющих цивилизацию, важнее всего бывает религия. Главные цивилизации человеческой истории обычно прочно связывали себя с великими мировыми религиями; народы с той же этничностью и языком, но разными религиями способны на братоубийство, как это случилось в Ливане, бывшей Югославии и в Индостане [6].

Деления народов по культурным признакам на цивилизации и по физическим признакам на расы во многом совпадают. И все же цивилизации и расы — не одно и то же. Принадлежащие к одной и той же расе народы могут быть глубоко разделены цивилизациями. Особенно великие миссионерские религии — христианство и ислам — распространились на разные расы. Коренные отличия человеческих групп касаются их ценностей, веры, институтов и социальных структур, а не физических размеров, формы головы и цвета кожи.

В-третьих, цивилизации всеобъемлющи, то есть ни одну из их составляющих нельзя понять до конца вне цивилизации, частью которой такая составляющая является. Цивилизации, утверждал Тойнби, "охватывают, не будучи охваченными другими". Цивилизация — это "целостность". Цивилизациям, продолжает эту мысль Мелко,

свойственна определенная степень интегрированности. Их части определяются отношением друг к другу и к целому. Если данная цивилизация состоит из государств, то эти государства будут теснее связаны друг с другом, чем с государствами за пределами цивилизации. Они могут чаще воевать друг с другом и чаще вступать в дипломатические отношения. Они будут более взаимозависимыми в экономическом отношении. В них будут существовать взаимопроникающие эстетические и философские течения [7].

Цивилизация — это широчайшая культурная общность. У деревень, регионов, этнических групп, народностей, религиозных групп существуют особые культуры на разных уровнях культурного многообразия. Культура деревни в Южной Италии может быть иной, нежели у деревни в Северной Италии, но обе будут частями итальянской культуры, которая отличает их от немецких деревень. Европейские образования будут, в свою очередь, обладать общими культурными чертами, которые отличают их от китайских или индуистских обществ. Однако китайцы, индусы и люди Запада не входят ни в одну более широкую культурную общность. Они образуют цивилизации. Цивилизация, таким образом, представляет собой самую широкую культурную группировку людей и самый широкий круг их культурной идентификации — за исключением того, что вообще отличает людей от других живых существ. Цивилизацию определяют и такие общие объективные элементы, как язык, история, религия, традиции, институты и субъективная самоидентификация людей. У людей есть несколько уровней идентификации: житель Рима с разной степенью интенсивности может назвать себя римлянином, итальянцем, католиком, христианином, европейцем, человеком Запада. Цивилизация, к которой он принадлежит, — самая широкая сфера, с которой он себя идентифицирует. Цивилизации — это самое большое "мы", где человек чувствует себя в культурном отношении дома, и одновременно то, что отделяет нас от всех "них" — тех, что вовне. Цивилизации могут включать большое число людей (китайская) или же очень небольшое (англоязычная карибская). История знает много малых групп людей, которые обладали индивидуальной культурой, не имея никакой иной более широкой культурной идентификации. В зависимости от размера и важности делалось различие между основными и периферийными цивилизациями (Бегби) или главными и остановившимися или прервавшимися цивилизациями (Тойнби). Моя книга посвящена тому, что обычно считается главными цивилизациями в человеческой истории.

У цивилизаций не бывает четко обозначенных границ, точного начала и конца. Люди могут переосмысливать и переосмысливают свою идентичность, и в результате композиция цивилизации и ее очертания со временем меняются. Культуры народов взаимодействуют и перекрывают друг друга. Степень их сходства и различия также существенно варьируется. Тем не менее цивилизации — это полные смысла целостности; они реально существуют, хотя границы между ними редко бывают четкими.

В-четвертых, цивилизации смертны, но вместе с тем живут долго; они эволюционируют, адаптируются и являются наиболее постоянными человеческими объединениями, "реальностями чрезвычайно longue duree" (длительной перспективы. — Прим.ред.) Их "уникальная и особая сущность" заключается в их "длительной исторической преемственности. По сути дела, цивилизации — самые длинные из всех историй". Империи переживают подъем и падение, правительства приходят и уходят, цивилизации же остаются и "переживают политические, социальные, экономические и даже идеологические перевороты" [8]. Боземан делает вывод, что "международная история правильно документирует тезис о том, что политические системы — это преходящие средства достижения целей, находящиеся на поверхности цивилизации, и что судьба каждого сообщества, объединенного в языковом и духовном отношениях, в конечном счете зависит от выживания определенных первичных структурирующих идей, вокруг которых объединяются сменяющие друг друга поколения и которые таким образом символизируют преемственность общества" [9]. Практически все основные мировые цивилизации двадцатого века или существовали в течение целого тысячелетия, или же, как Латинская Америка, являются прямым отпрыском другой долговечной цивилизации.

Выдерживая испытание временем, цивилизации вместе с тем эволюционируют. Они динамичны, переживают подъем и падение, сливаются и делятся и, как известно каждому студенту-историку, исчезают и оказываются похороненными в песках времени. Фазы их эволюции можно устанавливать по-разному. По Квигли, цивилизации проходят через семь стадий: смешение, созревание, экспансия, пора конфликта, универсальная империя, упадок и вторжение. Мелко ввел в употребление следующую модель перемен: сформировавшаяся феодальная система — переходная феодальная система — сформировавшаяся государственная система — переходная государственная система — сформировавшаяся имперская система. Тойнби считал, что цивилизации возвышаются в ответ на некие вызовы, затем проходят период роста, который включает в себя усиливающийся контроль над средой, созданной творческим меньшинством; за ростом следуют пора трудностей, возникновение универсального государства и затем дезинтеграция. При значительных отличиях все эти теории сходятся в том, что цивилизации проходят через пору трудностей или конфликтов, движутся к универсальному государству, а затем — к упадку и дезинтеграции [10].

В-пятых, поскольку цивилизации — это культурные, а не политические целостности, они в этом качестве не занимаются поддержанием порядка, не вершат правосудия, не собирают налогов, не ведут войн, не заключают договоров и не делают других вещей, которыми занимаются правительства. Цивилизации могут отличаться друг от друга по политическому составу, а временами он меняется и внутри одной цивилизации. Они могут включать в себя одну или много политических единиц. Эти единицы могут быть городами-государствами, империями, федерациями, конфедерациями, национальными государствами, многонациональными государствами; у всех них могут быть и разные формы правления. По мере того, как цивилизация эволюционирует, число и природа составляющих ее единиц обычно меняются. Как отметил Люциан Пай, Китай — это "цивилизация, претендующая на то, чтобы быть государством" [11]. Япония — цивилизация, являющаяся государством. Однако в большинство цивилизаций входит более одного государства или другой политической целостности. В современном мире большинство цивилизаций включают в себя по два или более государств.

И, наконец, исследователи обычно сходятся в идентификации важнейших исторических цивилизаций и тех, что существуют в современном мире. Они тем не менее часто расходятся в том, что касается общего числа существовавших в истории цивилизаций. Квигли отстаивал 16 явных исторических случаев и 8 очень вероятных дополнительных. Тойнби сначала назвал число 22, затем 23; Шпенглер выделил восемь основных культур. Макнейл называл во всей истории 9 цивилизаций; Бегби тоже видел 9 важнейших цивилизаций или 12, если из китайской и западной выделить японскую и православную. Бродель называл 9, а Ростовани — 7 важнейших современных цивилизаций [12]. Эти различия отчасти зависят от того, считать ли такие культурные группы, как китайцы и индусы, единой исторической цивилизацией или же двумя и более близкими друг другу цивилизациями, одна из которых отпочковалась от другой. Несмотря на эти различия, идентичность не оспаривается. Сделав обзор литературы, Мелко приходит к заключению, что существует "разумное согласие" относительно 12 важнейших цивилизаций, из которых семь уже исчезли (месопотамская, египетская, критская, классическая, византийская, центральноамериканская, андская), а пять продолжают существовать (китайская, японская, индуистская, исламская и западная) [13]. Несколько ученых добавляют еще русскую православную цивилизацию как отдельную, отличающуюся от ее родительской византийской цивилизации и от западнохристианской. Для наших целей к тем шести цивилизациям полезно в современном мире добавить еще латиноамериканскую и, может быть, африканскую цивилизации...

Отношения между цивилизацими

150 лет во внутрицивилизационной политике Запада господствовали великий религиозный раскол, религиозные и династические войны. В течение полутора веков после Вестфальского мира конфликты в западном мире разыгрывались преимущественно между государями — императорами, абсолютными монархами, конституционными монархами, стремившимися умножить свою бюрократию, свои армии, свою меркантилистскую экономическую силу и, что всего важнее, территории, которыми правили. По ходу дела они создавали национальные государства, и начиная с Французской революции главные конфликты происходили между нациями, а не государями. В 1793 году, как сформулировал Р.Палмер, "закончились войны королей; начались войны народов" [14]. Эта типичная для ХIХ века модель действовала вплоть до Первой мировой войны.

После 1917 года в результате русской революции к конфликту национальных государств прибавился конфликт идеологий: сначала между фашизмом, коммунизмом и либеральной демократией, а затем между двумя последними. В период "холодной войны" эти две идеологии воплотились в две сверхдержавы; каждая из них определяла свою идентичность через идеологию, и ни та ни другая не были национальными государствами в традиционно европейском понимании. После того как сначала в России, а затем в Китае и Вьетнаме пришли к власти марксисты, началась фаза перехода от европейской международной системы к постевропейской мультицивилизационной. Марксизм был плодом европейской цивилизации, но в ней он не укоренился и не победил. Вместо этого модернизирующие и революционные элиты внесли его в незападные общества: Ленин, Мао и Хо приспособили марксизм к своим целям и использовали для того, чтобы бросить вызов западной силе, мобилизовать народы, утвердить национальную идентичность и автономию своих стран в противовес Западу. Крах этой идеологии в Советском Союзе, ее существенное видоизменение в Китае и Вьетнаме вовсе не означают, однако, что эти общества позаимствуют другую западную идеологию — либеральную демократию. Те на Западе, кто полагает, что это произойдет, будут, скорее всего, удивлены творческими способностями, гибкостью и индивидуальностью незападных культур.

Таким образом, в ХХ веке отношения между цивилизациями продвинулись от фазы, когда преобладало однонаправленное влияние одной цивилизации на все остальные, к фазе интенсивного устойчивого взаимодействия всех цивилизаций. Обе главные характеристики предшествующей эры межцивилизационных отношений начали исчезать.

Во-первых, пользуясь любимым выражением историков, "экспансия Запада" кончилась и начался "бунт против Запада". Неравномерно, с перерывами и откатами, могущество Запада в сравнении с другими цивилизациями ослабевало. В 1990 году карта мира была мало похожа на карту 1920-го. Баланс военной, экономической силы и политического влияния изменился... Запад продолжал оказывать заметное воздействие на другие общества, но в его отношениях с иными цивилизациями все больше стала преобладать реакция на происходившие там события. Незападные общества, далекие от того, чтобы быть простыми объектами истории западного типа, все больше превращались в мотор и творца как собственной, так и западной истории.

Во-вторых, под влиянием этих обстоятельств международная система расширилась за пределы Запада и превратилась в мультицивилизационную. Одновременно угасли веками преобладавшие в этой системе конфликты между западными государствами. На склоне ХХ века Запад как цивилизация вышел из фазы своего развития, которую можно обозначить как фазу "воюющего государства", и начал движение к другой — "универсального государства". К концу нашего века эта фаза еще не завершилась; государства Запада объединяются в два полууниверсальных государства в Европе и Северной Америке. Тем не менее эти две целостности и их составные части связаны между собой необычайно сложной сетью формальных и неформальных институциональных связей. Универсальными государствами предшествующих цивилизаций были империи. Поскольку политической формой этой цивилизации является демократия, возникающее универсальное государство западной цивилизации является не империей, а, скорее, сочетанием федераций, конфедераций, международных режимов и организаций.

К числу великих политических идеологий ХХ века относятся либерализм, социализм, анархизм, корпоративизм, марксизм, коммунизм, социал-демократия, консерватизм, национализм, фашизм и христианская демократия. У всех них есть одно общее — они продукты западной цивилизации. Ни одна другая цивилизация не выработала значимой политической идеологии. Запад же не породил сколько-нибудь крупной религии. Все великие мировые религии — плоды незападных цивилизаций и в большинстве своем появились раньше западной цивилизации. По мере того, как мир выходит из своей западной фазы, идеологии, знаменовавшие собой позднюю пору западной цивилизации, приходят в упадок, а их место занимают религии и другие формы идентичности и убеждений, в основе которых лежит культура. Аллергическое детище западной цивилизации — происшедшее после Вестфальского мира отделение религии от международной политики — доживает свои дни, и религия, как полагает Эдвард Мортимер, "похоже, во все большей степени станет вмешиваться в международные отношения" [15]. Межцивилизационное столкновение культур и религий вытесняет рожденное Западом внутрицивилизационное столкновение политических идей...

Ответы Западу и модернизация

Экспансия Запада способствовала модернизации и вестернизации незападных обществ. Ответ их политических и интеллектуальных лидеров на западное влияние принимал одну (или больше) из трех форм: отвержение как модернизации, так и вестернизации, принятие того и другого, принятие первого и отказ от второго [16].

Отвержение. После первых контактов с Западом в 1542 году и вплоть до середины XIX века Япония шла в основном курсом отвержения. Она допускала только такие ограниченные формы модернизации, как приобретение огнестрельного оружия. Западная же культура, особенно христианство, были "к ввозу" строжайше запрещены. Людей с Запада полностью изгнали из страны в середине XVII века. Такому положению дел пришел конец, когда в 1854 году коммодор Перри насильственно "открыл" Японию; за Реставрацией Мэйдзи в 1868 году последовали драматические попытки учиться у Запада. В течение нескольких столетий Китай тоже пытался исключить любую существенную модернизацию или вестернизацию. В 1601 году христианских эмиссаров, правда, допустили в Китай, но в 1722 году их фактически изгнали. В отличие от японской, китайская политика отвержения коренилась главным образом в понимании Китая как "Срединного царства" и в твердой вере, что китайская культура превосходит культуры всех остальных народов. Китайскую изоляцию, как и японскую, сломило появление в 1722 году западного оружия, которое завезли в Китай британцы во время Опиумной войны 1839-1842 годов. Как показывают эти примеры, в XIX веке под влиянием могущества Запада незападным обществам все труднее было следовать чисто изоляционистской стратегии; а в конце концов это стало и вовсе невозможным.

В XX веке усовершенствования транспорта и связи, глобальная взаимозависимость чрезвычайно подняли цену, которую приходилось платить за изоляцию. За исключением маленьких, изолированных сельских общин, готовых довольствоваться прожиточным минимумом, полное отвержение как модернизации, так и вестернизации стало невозможным в мире, становившемся все более современным и тесно взаимосвязанным. "Только самые крайние фундаменталисты, — писал Дэниел Пайпс об исламе, — отвергают как модернизацию, так и вестернизацию. Они выбрасывают телевизоры в реку, запрещают наручные часы и не приемлют двигателя внутреннего сгорания. Однако неосуществимость их программ резко ограничивает притягательность таких групп; в ряде случаев поражения, понесенные ими в насильственных столкновениях с властями, привели к тому, что они почти бесследно исчезли (примеры: Йен Изала из Кано, убийцы Садата, организаторы нападения на мечеть в Мекке, некоторые малайзийские группы даква)" [17]. Бесследное исчезновение — таков к концу ХХ века общий итог политики полного отвержения. Говоря словами Тойнби, фанатизм — нежизнеспособный выбор.

Кемализм. Второй возможный ответ Западу — это тойнбиевский "иродианизм", включающий в себя и модернизацию, и вестернизацию. Исходная посылка такого ответа: модернизация желательна и необходима, а поскольку туземная культура с модернизацией несовместима, от культуры следует отказаться или же ее надо упразднить. Чтобы общество могло успешно модернизироваться, его следует полностью вестернизировать. Модернизация и вестернизация укрепляют друг друга и должны идти рука об руку. Японские и китайские интеллектуалы XIX века суммировали такой подход следующим образом: во имя модернизации, считали они, их общества должны отказаться от своих исторических языков и перейти на английский как национальный язык. Не удивительно, что такой взгляд был популярнее среди западных элит, чем незападных. Откровение гласило: "Чтобы добиться успеха, вы должны быть похожи на нас, наш путь — единственный". "Религиозные ценности, моральные посылки и социальные структуры этих (незападных. — Прим.ред.) обществ в лучшем случае чужды, а временами и враждебны ценностям и практике индустриализма". И потому экономическое развитие "потребует радикальной и разрушительной перестройки жизни и общества, а нередко и реинтерпретации смысла самого существования, как его понимали люди, жившие в этих цивилизациях" [18]. Пайпс придерживается той же точки зрения применительно к исламу:

Чтобы избежать аномии, у мусульман есть только один выход, потому что модернизация требует вестернизации... Ислам не предлагает альтернативного пути модернизации. Антиклерикализма не избежать. Современная наука и технология требуют усвоения сопутствующего им способа мышления, а также соответствующих политических институтов. Поскольку содержание следует имитировать не в меньшей степени, чем форму, превосходство западной цивилизации должно быть признано настолько, чтобы можно было учиться у нее. Европейские языки и западную систему образования нельзя обойти, даже если последняя поощряет свободомыслие и легкую жизнь. Только недвусмысленно приняв западную модель, ислам сможет технизироваться, а затем и развиваться [19].

За шестьдесят лет до того, как были написаны эти слова, Мустафа Кемаль Ататюрк пришел к сходным выводам, создал на руинах Османской империи новую Турцию и положил начало массированным усилиям по ее вестернизации и модернизации. Взяв этот курс и отвергнув исламское прошлое, Ататюрк превратил Турцию в "разорванную страну", в общество, которое оставалось исламским по религии, наследию, обычаям и институтам, но с правящей элитой, полной решимости сделать страну современной, западной и действующей заодно с Западом. В конце XX века несколько других стран последовали кемалистскому выбору и попытались заменить свою незападную идентичность западной...

Реформизм. Стратегия отвержения преследует бесперспективную цель — изолировать общество от современного мира, который становится все более тесным. Кемализм ставит трудную и травмирующую задачу — уничтожить существовавшую веками культуру и заменить ее совершенно новой, привнесенной из другой цивилизации. Третий выбор заключается в том, чтобы попытаться совместить модернизацию с сохранением ценностей, практики и институтов коренной культуры общества. По понятным причинам этот выбор популярнее всего среди незападных элит. В Китае к концу правления династии Цин был сформулирован девиз: "Китаец учится ради постижения фундаментальных принципов, человек Запада — ради практической пользы". В Японии эта же мысль звучала как Вакон, Йосеи, то есть "Японский дух, западная техника". В Египте Мухаммед Али попробовал в 30-е годы XIX века "провести техническую модернизацию без чрезмерной культурной вестернизации". Однако попытка провалилась, потому что британцы заставили египтян отказаться от большинства модернизаторских реформ. В результате, как заметил аль-Мазруи, "участью Египта не стала судьба Японии — техническая модернизация без культурной вестернизации, но и не рок Ататюрка — техническая модернизация через культурную вестернизацию" [20]. Однако позже, в том же XIX веке, Джемаль аад-Дин аль-Афгани, Мухаммад Абдух и другие реформаторы снова попробовали примирить ислам с модернизацией, доказывая "совместимость ислама с современной наукой и лучшей западной мыслью". Они предлагали "исламское логическое обоснование для принятия современных идей и институтов — научных, технологических или политических (конституционализм или представительное правление)" [21]. Это был "ширококолейный" реформизм, тяготевший к кемализму и принимавший не только современность, но и некоторые западные институты. Реформизм такого типа был самым распространенным ответом Западу со стороны части мусульманских элит в течение 50 лет — с 70-х годов XIX века до 20-х годов XX-го, когда он столкнулся сначала с вызовом со стороны кемалистов, а затем и со стороны более чистого реформизма в фундаменталистской форме.

В основе доктрин отвержения, кемализма и реформизма лежат разные представления о желательном и возможном. Для сторонников отвержения нежелательны как модернизация, так и вестернизация; они считают, что можно отвергнуть и то и другое. Для кемализма желательны и модернизация, и вестернизация, последняя — потому, что без нее не обойтись при достижении первого; обе считаются возможными. Для реформизма модернизация желательна и возможна без значительной вестернизации, поскольку та нежелательна. Таким образом, между отвержением и кемализмом существуют конфликты относительно того, желательны ли модернизация и вестернизация, между кемализмом и реформизмом — возможна ли модернизация без вестернизации.

На рис.1 эти три курса изображены в действии. Стратегия отвержения отмечена точкой А; кемализм представлен траекторией, идущей по диагонали к точке Б, реформизм — по горизонтали к точке В. Однако по какому пути двигались общества на самом деле? Очевидно, что каждое незападное общество избирало собственный путь, который мог значительно отличаться от трех путей-прототипов. Мазруи даже доказывал, что Египет и Африка двигались к точке Д через "болезненный процесс культурной вестернизации без технической модернизации". Если вообще существует некий общий шаблон модернизации и вестернизации как формы ответа незападных обществ Западу, то он должен походить на кривую А — Г. Первоначально вестернизация и модернизация тесно связаны друг с другом, незападные общества впитывают существенные элементы западной культуры и медленно прогрессируют по направлению к модернизации. Когда же шаг модернизации начинает шириться, интенсивность вестернизации падает и местная культура начинает возрождаться. Затем модернизация меняет цивилизационный баланс между Западом и незападными обществами и усиливает привязанность к собственной культуре.

Таким образом, на ранних стадиях перемен вестернизация помогает модернизации. На более поздних — модернизация двояким образом способствует девестернизации и возрождению местной культуры. На уровне общества модернизация увеличивает его экономическую, военную и политическую мощь и укрепляет доверие людей к собственной культуре, делает их более уверенными в культурном отношении. На личностном уровне модернизация рождает ощущение отчуждения и аномию, поскольку разрушаются традиционные связи и общественные взаимоотношения. Возникает кризис идентичности, ответ на который дает религия.

Такая гипотетическая общая модель соответствует как научной теории общества, так и историческому опыту. Подробно анализируя имеющиеся доказательства в пользу "гипотезы неизменности", Райнер Баум приходит к заключению, что "поиск человеком осмысленной власти и осмысленной личной автономии проявляется в различных культурных формах. В этих вопросах нет постепенного приближения к культурно однородному миру. Вместо этого, по-видимому, сохраняются неизменные образцы, разработанные в четких формах на исторических и ранних современных стадиях развития" [22]. Теория заимствования, разработанная среди прочих Фробениусом, Шпенглером и Боземан, подчеркивает пределы, в которых цивилизации-реципиенты избирательно заимствуют отдельные элементы у других цивилизаций, приспосабливают, преобразуют и ассимилируют их, чтобы укрепить и обеспечить выживание основных ценностей, или "paideuma", собственной культуры [23]. Почти все незападные цивилизации мира существовали, по меньшей мере, одно, а в некоторых случаях и по нескольку тысячелетий. Существуют наглядные свидетельства заимствований у других цивилизаций, чтобы обеспечить собственное выживание. Ученые сходятся в том, что поглощение Китаем индийского буддизма не вызвало "индуизации" Китая. Китайцы приспособили буддизм к китайским целям и потребностям. Китайская культура осталась китайской. Китайцам следовало бы составить хронологический перечень последовательно неудававшихся энергичных попыток Запада обратить их в христианство. Если китайцы когда-нибудь и позаимствуют христианство, то, скорее всего, они его поглотят и приспособят так, чтобы оно оказалось совместимым с основными элементами китайской культуры. Сходным образом арабы-мусульмане получили, оценили полезность и использовали "эллинское наследие главным образом по утилитарным причинам. Будучи особенно заинтересованными в заимствовании определенных внешних форм или технических аспектов, они знали, как игнорировать все те элементы греческой мысли, которые могли бы войти в противоречие с "истиной" — в том виде, в каком ее устанавливают фундаментальные нормы и заповеди Корана" [24]. Япония следовала тому же образцу. В VII веке она позаимствовала китайскую культуру и "без всякого экономического и военного давления, по собственной инициативе трансформировала ее" в более высокую цивилизацию. "В последующие столетия шло чередование периодов относительной изоляции от континентальных влияний, когда происходили сортировка произведенных прежде заимствований и усвоение полезного, с периодами, когда контакты и культурные заимствования возобновлялись" [25]. На протяжении всех этих фаз японская культура сохраняла свой особый характер.

Умеренная разновидность кемалистского тезиса, утверждающая, будто незападные общества могут модернизироваться путем вестернизации, остается недоказанной. Крайняя же его разновидность ("незападные общества должны вестернизироваться, чтобы модернизироваться") не является универсальным утверждением. Тем не менее оно вызывает вопрос: существуют ли незападные общества, в которых препятствия, создаваемые туземной культурой на пути к модернизации, были бы настолько велики, чтоб эту культуру, по существу, следовало бы заменить западной, раз уж модернизация должна произойти? Теоретически это более вероятно по отношению к изощренным культурам, нежели к инструментальным. Для инструментальных культур характерно "обширное поле промежуточных целей, существующих отдельно и независимо от конечных целей". Такие системы "легко обновляются, защищая перемены слоем традиций... Такие системы могут обновляться, не создавая при этом впечатления, будто их социальные институты коренным образом меняются. Нововведение, скорее, призвано служить незапамятной древности". Изощренные системы, напротив, "характеризуются тесной связью между промежуточными и конечными целями... общество, государство, власть и т.п. являются частью тщательно разработанной и устойчивой системы с высокой степенью единства, проникнутой религией как путеводным принципом познания. Такие системы враждебны обновлению" [26]. Эптер пользуется этими категориями при изучении изменений, происходящих в африканских племенах. Эйзенштадт проделал параллельный анализ великих цивилизаций Азии и пришел к сходному выводу. Внутренняя трансформация "значительно облегчается автономией социальных, культурных и политических институтов" [27]. По этой причине более инструментальные японское и китайское общества раньше и легче пошли по пути модернизации, чем конфуцианское и исламское. Им легче дались заимствование современной технологии и ее использование для укрепления существующей у них культуры. Означает ли это, что и китайское, и исламское общества должны отказаться от модернизации и вестернизации или же воспользоваться и тем и другим? Выбор не столь ограничен. Не только Япония, но еще и Сингапур, Тайвань, Саудовская Аравия и в меньшей степени Иран превратились в современные общества, не становясь западными. Конечно, попытка шаха следовать кемалистским курсом, делая и то и другое, вызвала сильную антизападную (но не антимодернизаторскую) реакцию. Китай, безусловно, встал на реформистский путь.

У исламских обществ были трудности с модернизацией, и Пайпс подкрепляет свое утверждение, будто вестернизация является ее необходимым предварительным условием, указывая на конфликты между исламом и современностью в таких экономических проблемах, как заинтересованность, пост, наследственное право и женский труд. Но даже он одобрительно цитирует Максин Родинсон по поводу того, что "ничто не доказывает неопровержимо, будто мусульманская религия помешала мусульманскому миру двигаться по пути к современному капитализму", и утверждает, что не только в экономике, но и в других вопросах
ислам и модернизация не сталкиваются друг с другом. Набожные мусульмане могут совершенствовать науку, продуктивно работать на фабриках или применять новейшее оружие. Модернизация не требует никакой политической идеологии или определенного набора институтов: выборов, национальных границ, гражданских объединений; другие отличительные признаки западной жизни тоже не обязательны для экономического роста. Как вероучение ислам удовлетворяет консультантов по менеджменту в той же мере, что и крестьян. Шариат ничего не говорит о примерах, сопутствующих модернизации: например, о переходе от сельского хозяйства к промышленному производству, от деревни — к городу, от социальной стабильности — к постоянному социальному движению; он не покушается на такие вопросы, как массовое обучение, скоростные средства связи, новые виды транспорта или здравоохранение [28].

Точно так же даже самые яростные сторонники антивестернизации и возрождения исконных культур, не колеблясь, пользуются во имя своего дела такой современной техникой, как электронная почта, кассеты и телевидение.

Короче говоря, модернизация не обязательно означает вестернизацию. Незападные общества могут модернизироваться и уже модернизировались, не отказываясь при этом от своих культур и не перенимая целиком западные ценности, институты и практику. Последнее, может быть, практически и невозможно: какие бы препятствия незападные культуры ни воздвигали перед модернизацией, все они бледнеют по сравнению с теми, которые встают перед вестернизацией. Как заметил Бродель, было бы почти "по-детски наивным" думать, будто модернизация, или "триумф цивилизации в единственном числе" положит конец множественности исторических культур, которые веками воплощались в великие мировые цивилизации [29]. Вместо этого модернизация укрепляет эти культуры и ослабляет мощь Запада. Мир в основе своей становится более современным и менее западным.

Структура цивилизаций

В годы "холодной войны" страны устанавливали связь со сверхдержавами в качестве союзников, сателлитов, зависимых, нейтральных и неприсоединившихся государств. После окончания "холодной войны" страны устанавливают связь с цивилизациями в качестве стран-членов (member states), сердцевинных государств (core states), одиноких (lone states), "надтреснутых" (cleft states) и расколотых (torn states) стран. Как у племен и наций, у цивилизаций есть политическая структура. Страна-член полностью идентифицирует себя с одной цивилизацией (например, Египет — с арабо-исламской цивилизацией, а Италия — с европейско-западной). Цивилизация может включать в себя и людей, которые хотя в ней и участвуют, но живут в государствах, где доминируют члены другой цивилизации. У цивилизации всегда есть одно или более мест, которые ее члены считают главным источником (или источниками) культуры данной цивилизации. Эти источники часто расположены внутри сердцевинного государства (или сердцевинных государств) данной цивилизации — наиболее мощного или основного в культурном отношении государства (или государств).

Число сердцевинных государств и их роль различаются от цивилизации к цивилизации; они могут меняться и во времени. Японская цивилизация практически идентична с единственным японским сердцевинным государством. У китайской, православной и индуистской цивилизаций есть по одному абсолютно доминирующему сердцевинному государству и, кроме него, еще и другие государства-члены, а также люди, связанные с цивилизацией, но живущие в странах, где доминируют люди другой цивилизации (заокеанские китайцы, ближнее зарубежье России, тамилы в Шри-Ланке). У Запада исторически всегда бывало по нескольку сердцевинных государств; сейчас у него — два ядра: Соединенные Штаты и франко-германское ядро в Европе; Великобритания — дополнительный центр силы, блуждающий между ними. У ислама, Латинской Америки и Африки сердцевинных государств нет. Отчасти это объясняется империалистической политикой западных держав, которые поделили между собой Африку, Ближний и Средний Восток, а в более ранние века и менее отчетливо — и Латинскую Америку.

Отсутствие исламского сердцевинного государства создает много серьезных проблем как мусульманским, так и немусульманским обществам. Что касается Латинской Америки, то, вероятно, Испания могла бы стать сердцевинным государством испаноязычной и даже иберийской цивилизации. Однако ее лидеры сознательно выбрали роль государства-члена европейской цивилизации, продолжая при этом поддерживать культурные узы со своими бывшими колониями. Размер, ресурсы, население, военный и экономический потенциал дают Бразилии право быть лидером Латинской Америки; может быть, она даже им станет. Однако Бразилия для Латинской Америки — то же, что Иран для исламского мира. По всем остальным признакам они подходят на амплуа сердцевинного государства, если бы не субцивилизационные различия (религиозные для Ирана и лингвистические для Бразилии), мешающие им взять на себя такую роль. Таким образом, в Латинской Америке несколько государств сотрудничают друг с другом и соперничают за лидерство. Ситуация в Латинской Америке осложняется еще и тем фактом, что Мексика пытается заново определить свою идентичность как североамериканской страны; ее примеру могут последовать Чили и другие государства. В конце концов латиноамериканская цивилизация может оказаться поглощенной и превратиться в подвариант трехчастной западной цивилизации.

Способность какого-либо потенциального сердцевинного государства лидировать в Тропической Африке ограничивается ее делением на франко- и англоговорящую части. Какое-то время Кот-д'Ивуар был сердцевинным государством франкофонной Африки. Однако ту же роль в значительной мере выполняла Франция, которая после обретения колониями независимости поддерживала с ними тесные экономические, военные и политические связи. Обе африканские страны, наиболее подходящие на роль сердцевинного государства, англофонны. Размеры, ресурсы и расположение делают Нигерию потенциальным сердцевинным государством, но отсутствие внутрицивилизационного единства, массовая коррупция, политическая нестабильность, репрессивное правительство и экономические проблемы резко ограничили ее способность играть эту роль, хотя время от времени она это и делала. Мирный, на основе переговоров, отход Южной Африки от апартеида, ее индустриальная мощь, более высокий по сравнению с другими африканскими странами уровень экономического развития, ее военные возможности, природные ресурсы и умудренное опытом черно-белое руководство ясно указывают на это государство как на лидера южной части Африки — вероятного лидера английской Африки и возможного — всей Тропической.

У одинокой страны отсутствует культурная общность с другими обществами. Эфиопия, например, изолирована из-за господствующего там амхарского языка и коптского шрифта, из-за господствующей религии — коптского православия, из-за своего имперского прошлого и религиозного отличия от соседей, которые в большинстве своем являются мусульманами. Хотя гаитянская элита и получала традиционно удовольствие от своих культурных связей с Францией, креольский язык, шаманизм, происхождение от рабов-революционеров и жестокая история вместе взятые сделали Гаити одинокой страной. "Каждая нация уникальна, — заметил Сидней Минц, — но Гаити — единственная в своем роде"...

Самая значительная одинокая страна — Япония. Никто не делит с ней ее особую культуру, даже японские эмигранты в других странах немногочисленны и не поддаются ассимиляции (например, японо-американцы). Одиночество Японии усиливается еще и благодаря тому, что ее культура в высшей степени специфична и не включает в себя какой-либо универсалистской религии (христианства, ислама) или идеологии (либерализма, коммунизма), которые могли бы быть экспортированы в другие общества и тем самым установить культурную связь с людьми других обществ.

Почти все страны внутренне разнородны и включают в себя по две или более этнических, расовых или религиозных групп. Многие страны разделены настолько, что различия и конфликты между этими группами играют важную роль в политике этих государств. Глубина разделения обычно со временем меняется. Если различия очень велики, они могут привести к массовому насилию и угрожать существованию страны. Такая угроза и движения за автономию или отделение, скорее всего, возникают тогда, когда культурные различия совпадают с географией расселения. Если культура и география не совпадают, совпадение может быть достигнуто путем геноцида или вынужденной миграции.

Страны с особыми культурными группами, относящимися к той же самой цивилизации, могут превращаться в глубоко разделенные с реально происходящей (Чехословакия) или возможной сецессией (Канада). Однако вероятность появления глубоких расколов гораздо выше в "надтреснутых" странах, где крупные группы населения принадлежат к разным цивилизациям. Такие деления и сопровождающие их напряженности часто возникают, когда более крупная группировка, принадлежащая к одной и той же цивилизации, пытается превратить государство в собственный политический инструмент, а свой язык, религию и символы — в государственные; это попытались сделать индусы, сингальцы и мусульмане в Индии, Шри-Ланке и Малайзии.

У "надтреснутых" стран, располагающихся по обе стороны линий разлома, существуют особые проблемы с сохранением единства... Разделяющее влияние цивилизационных линий разлома особенно заметно в тех "надтреснутых" странах, единство которых в годы "холодной войны" поддерживалось авторитарными коммунистическими режимами, легитимированными марксистско-ленинской идеологией. После крушения коммунизма культура заменила идеологию в качестве притягивающего и отталкивающего магнита...

В "надтреснутой" стране крупные группы, принадлежащие к двум или более цивилизациям, говорят: "Мы разные люди и принадлежим к разным мирам". Силы отталкивания отдаляют их друг от друга, и они тяготеют к цивилизационному магниту в другом обществе. Расколотые страны отличаются от надтреснутых тем, что в них преобладает одна цивилизация, но их лидеры хотят изменить цивилизационную идентичность. Они говорят: "Мы один народ и вместе должны находиться в одном мире, но мы хотим этот мир поменять". В отличие от людей из "надтреснутых" стран, люди из расколотых согласны между собой в том, что они собой представляют, но расходятся в представлениях, какую цивилизацию считать своей. Как правило, значительная часть их лидеров принимают кемалистскую стратегию и решают, что их общество должно отвергнуть незападную культуру и институты, присоединиться к Западу и одновременно модернизироваться и вестернизироваться. Россия была расколотой страной со времен Петра Великого, мнения там расходились относительно того, является ли страна частью западной цивилизации или сердцевиной особой евразийской православной цивилизации. Страна Мустафы Кемаля была, конечно же, классической расколотой страной, которая с 1920 года пыталась модернизироваться, вестернизироваться и стать частью Запада. Два столетия Мексика определяла себя как латиноамериканскую страну в противовес Соединенным Штатам; в 1980 году лидеры превратили ее в расколотую, попытавшись определить Мексику как североамериканское общество. В 1990 году австралийские лидеры, напротив, попытались разорвать свои связи с Западом и превратить страну в часть Азии, создав тем самым расколотую страну "навыворот".

Расколотые страны отличают два феномена: их лидеры говорят о них как о "мостах" между двумя культурами, а наблюдатели уподобляют их двуликому Янусу...

Сердцевинные государства и линии разлома

Цивилизации — это самые крупные человеческие племена, а столкновение цивилизаций — племенной конфликт в глобальном масштабе. В возникающем сейчас мире государства и группы людей, принадлежащие к различным цивилизациям, отстаивают свои интересы от целостностей третьей цивилизации; преследуя общие цели, они могут при этом вступать в ограниченные, созданные ради таких целей тактические отношения и коалиции. Отношения между группами из разных цивилизаций почти никогда не будут близкими; обычно они остаются прохладными, а часто — враждебными. Унаследованные из прошлого связи между государствами разных цивилизаций, например военные союзы времен "холодной войны", похоже, истощаются и исчезают без следа. Не суждено сбыться и надеждам на близкое межцивилизационное "партнерство" типа сформулированного однажды лидерами России и Америки. Характер складывающихся межцивилизационных отношений будет колебаться от сдержанности до применения насилия, но в большинстве случаев устанавливаться где-то посередине. Во многих случаях они будут, скорее всего, приближаться к "холодному миру", который, как предупреждал Борис Ельцин, может стать характерным для будущих отношений между Россией и Западом. Другие межцивилизационные отношения могут более или менее соответствовать состоянию "холодной войны". Понятие la guerra fria выдумали в XIII веке испанцы, описывая свое "нелегкое сосуществование" с мусульманами Средиземноморья. В 90-х годах нашего столетия многие увидели, как между исламом и Западом снова разгорается "цивилизационная холодная война" [30]. Впрочем, в мире цивилизаций это не единственный случай, к которому применимо данное понятие. Холодный мир, холодная война, торговая война, квази-война, нелегкий мир, запутанные отношения, острое соперничество, сосуществование-соревнование, гонка вооружений — в таких выражениях чаще всего описывают отношения между целостностями, принадлежащими к различным цивилизациям. Доверие и дружбу встретишь редко.

Межцивилизационный конфликт принимает две формы. На локальном уровне возникают конфликты по линиям разлома — между соседними государствами, относящимися к различным цивилизациям, между разноцивилизационными группами внутри государства или же между группами, которые, как в бывшем Советском Союзе и Югославии, пытаются создать новые государства на развалинах старых. Конфликты по линии разлома особенно часто возникают между мусульманскими и немусульманскими странами... На глобальном уровне возникают конфликты между сердцевинными государствами различных цивилизаций. Предметы таких конфликтов являются классическими для международных отношений. Среди них можно назвать конфликты из-за:

(1) влияния на формирование глобальных процессов и на действия таких глобальных международных организаций, как ООН, МВФ и Всемирный банк;

(2) военной мощи; такие конфликты проявляются в разногласиях по поводу нераспространения ядерного оружия, контроля над вооружениями и в гонке вооружений;

(3) экономической мощи и благосостояния; такие конфликты проявляются в спорах по вопросам торговли, капиталовложений и другим проблемам;

(4) людей; такие конфликты влекут за собой стремление государств одной цивилизации защитить своих соплеменников в другой цивилизации, дискриминировать или изгнать со своей территории людей другой цивилизации;

(5) моральных ценностей и культуры; такие конфликты возникают, когда в отношениях с народами других цивилизаций государство пытается продвигать собственные ценности или навязывать их;

(6) территории — время от времени; в таких случаях сердцевинные государства участвуют в конфликтах по линиям разлома, сражаясь в первых рядах.

Разумеется, эти проблемы извечно бывали источниками конфликтов между людьми. Однако если в них вовлечены государства, принадлежащие к различным цивилизациям, культурные различия обостряют конфликт. В соревновании друг с другом сердцевинные государства стремятся сплотить свои цивилизационные когорты, заручиться поддержкой государств третьих цивилизаций, внести внутренний раскол и поощрить отступничество в противостоящей цивилизации. Ради достижения своих целей страны сочетают дипломатические, политические, экономические и тайные действия с пропагандистским влиянием и принуждением. Однако маловероятно, чтобы сердцевинные государства прямо применяли друг против друга силу — за исключением таких ситуаций, как на Ближнем Востоке и в Индостане, где они граничат друг с другом по линии цивилизационного разлома. В противном случае возникновение войны между сердцевинными государствами вероятно при двух обстоятельствах. Во-первых, они могут вспыхнуть между локальными группами по мере того, как конфликт по линии разлома эскалирует, а соплеменники, в том числе сердцевинные государства, сплачиваются для поддержки локальных воюющих сторон. Однако для сердцевинных государств противостоящих цивилизаций такая перспектива является сильнейшим стимулом к сдерживанию или разрешению конфликтов по линии разлома.

Во-вторых, война между сердцевинными государствами может начаться из-за изменения глобального соотношения сил между цивилизациями. Фукидид, например, полагал, что Пелопонесская война возникла по причине возраставшей мощи Афин внутри древнегреческой цивилизации. Точно так же история западной цивилизации — это история "войн за гегемонию" между державами, переживавшими расцвет и упадок. В какой степени сходные факторы раздувают конфликт между сердцевинными государствами различных цивилизаций, находящимися на подъеме или клонящимися к упадку, зависит от того, какую форму приспособления к подъему новой державы предпочитают в этих цивилизациях: поддержание баланса или же присоединение к победителю. Вторая форма, вероятно, более характерна для азиатских цивилизаций, подъем же китайской державы, скорее, побудит государства других цивилизаций (США, Индию и Россию) постараться сбалансировать этот сдвиг. То обстоятельство, что западная история обошлась без войны за гегемонию между Великобританией и США, а сдвиг от Pax Britannica к Pax Americana завершился, по всей видимости, мирно, в значительной степени объясняется тесным культурным родством двух обществ. Отсутствие такого родства при изменении баланса сил между Западом и Китаем не делает вооруженный конфликт неизбежным, зато более вероятным. Динамизм ислама становится постоянным источником многих относительно малых войн по линиям разлома; подъем Китая — это потенциальный источник крупной межцивилизационной войны между сердцевинными государствами.

Ислам и Запад

Некоторые западные политики, в том числе президент Билл Клинтон, утверждали, будто проблемы у Запада — не с исламом, а лишь с яростными исламскими экстремистами. Четырнадцать столетий истории свидетельствуют об обратном. Отношения между исламом и христианством — как западным, так и восточным — часто складывались бурно. Каждый был для другого Иным. Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом в ХХ веке — всего лишь мимолетный и поверхностный исторический феномен по сравнению с непрерывными глубоко конфликтными отношениями между исламом и христианством. Временами преобладало мирное сосуществование, чаще же отношения выливались в острое соперничество или по-разному горячие войны. Джон Эспозито писал, что "историческое развитие... часто ставило эти два сообщества в положение конкурентов, а временами сводило в смертельной схватке за власть, землю и души" [31]. Веками судьба двух религий состояла из взлетов и падений, следовавших друг за другом, подобно огромному валу, затишью и встречному валу.

Исходный арабо-исламский рывок вовне (с начала VII до середины VIII века) привел к установлению мусульманского владычества в Северной Африке, Иберии, на Ближнем и Среднем Востоке, в Персии и Северной Индии. Затем разделительные линии между исламом и христианством стабилизировались примерно на два века. В конце XII века христиане восстановили контроль над западным Средиземноморьем, покорили Сицилию и захватило Толедо. В 1095 году христиане начали крестовые походы, и в течение полутора веков их властители с убывающим успехом пытались установить христианское правление в Святой земле и на примыкающих к ней территориях Ближнего Востока; в 1291 году они потеряли свой последний оплот — Акру. Тем временем на сцене появились турки-османы. Сначала они ослабили Византию и покорили большую часть Балкан и Северной Африки. В 1453 году они захватили Константинополь, а в 1529 году и Вену. "В течение почти тысячи лет, — заметил Бернар Льюис, — начиная с первой высадки мавров в Испании и вплоть до второй турецкой осады Вены, Европа постоянно испытывала угрозу со стороны ислама" [32]. Ислам — единственная цивилизация, которая ставила под сомнение выживание Запада, причем делала это, по меньшей мере, дважды.

Однако к XV веку события постепенно принимают иной оборот. Христиане мало-помалу отвоевывают Иберийский полуостров, выполнив эту задачу к 1492 году в Гранаде. Между тем европейские усовершенствования в мореплавании позволили португальцам и другим европейцам обойти исламский хартланд и проникнуть в Индийский океан, а также за его пределы. Одновременно русские покончили с двухвековым монгольским игом. Затем Османская империя сделала последний рывок вперед, снова осадив в 1683 году Вену. Поражение османов стало началом долгого отступления, повлекшего за собой борьбу православных народов на Балканах за освобождение от оттоманского правления, расширение Габсбургской империи и драматическое наступление русских в сторону Черного моря и Кавказа. За один век "бич христианства" превратился в "больного человека Европы" [33]. В конце Первой мировой войны Британия, Франция и Италия нанесли ему смертельный удар и установили прямое или непрямое правление на оставшихся оттоманских землях — за исключением территории Турецкой Республики. К 1920 году только четыре мусульманские страны — Турция, Саудовская Аравия, Иран и Афганистан — оставались свободными от какой-либо формы немусульманского правления.

В свою очередь, отступление западного колониализма началось медленно в 20-30-е годы и драматически ускорилось после Второй мировой войны. Распад Советского Союза принес независимость еще нескольким мусульманским обществам. По одному подсчету, между 1757 и 1919 годами немусульманские правительства сделали на мусульманской территории более 90 приобретений. К 1995 году 69 из них снова находились под мусульманским контролем, а примерно в 45 независимых государствах преобладало мусульманское население. Насильственная природа этих сдвигов отражается в том факте, что среди войн, которые в период между 1820 и 1929 годами вели пары государств с различными религиями, 50 проц. были войнами между мусульманами и христианами [34].

Причины постоянства этой модели конфликта кроются не в таких преходящих феноменах, как христианская пассионарность XII века или исламский фундаментализм XX-го. Они проистекают из природы этих двух религий и основанных на них цивилизаций. С одной стороны, конфликт породили различия, и прежде всего понимание ислама как образа жизни, выходящего за пределы религии и политики и объединяющего мусульман; это противоречит западнохристианской концепции отделения Богова от кесарева. Однако конфликт проистекал и из сходных черт двух религий. Обе они монотеистические и, в отличие от политеистических, не могут с легкостью принимать новых богов, обе описывают мир в дуалистических понятиях "мы" и "они". Обе универсалистичны и претендуют на роль единственно правильной веры, к которой могут присоединиться все люди. Обе религии — миссионерские по характеру и основаны на вере в то, что их последователи обязаны обращать неверующих в эту одну единственно истинную веру. Родившись, ислам все время расширялся путем завоеваний; при благоприятных условиях то же делало и христианство. Параллельные концепции "джихада" и "крестового похода" не только напоминали одна другую, но и отличали две этих веры от других мировых религий. У ислама и христианства с иудаизмом — телеологический взгляд на историю, в отличие от циклических и статических взглядов, преобладающих в других цивилизациях.

На жесткий конфликт между исламом и христианством временами влияли демографический рост и упадок, экономическое развитие, технологические изменения и интенсивность религиозных убеждений. Распространение ислама в VII веке сопровождалось "беспрецедентной по своему размаху и скорости" массовой миграцией арабских народов на земли Византийской и Сасанидской империй. Крестовые походы, имевшие место несколькими веками позже, были продуктом экономического роста, увеличения численности населения, "клюнийского возрождения" в Европе XI века, что позволило мобилизовать большое число рыцарей и крестьян на поход в Святую землю. Когда первый крестоносец достиг Константинополя, один византийский наблюдатель написал: "Весь Запад, в том числе варварские племена, живущие между Адриатическим морем и Геркулесовыми столбами, начали переселяться и шли походом, прорываясь в Азию большой массой, со всем скарбом" [35]. В XIX веке впечатляющий рост населения снова вызвал извержение из Европы — крупнейшее в истории переселение людей, направлявшихся в исламские и другие земли.

Сопоставимое сочетание факторов обострило конфликт между исламом и Западом в конце XX века. Во-первых, прирост исламского населения увеличил число безработных и недовольных молодых людей, из рядов которых рекрутировали сторонников исламистского дела. Они оказывали давление на соседние общества и переселялись на Запад. Во-вторых, исламское Возрождение дало мусульманам новую уверенность в отличительных чертах и превосходстве их цивилизации, их ценностей над западными. В-третьих, постоянные попытки Запада превратить свои ценности и институты во всеобщие, поддерживать свое военное и экономическое превосходство, а также вмешиваться во внутренние конфликты мусульманского мира вызвали сильное негодование среди мусульман. В-четвертых, с коллапсом коммунизма исчез общий враг Запада и ислама, зато каждый из них превратился в ощутимую угрозу для другого. В-пятых, расширение контактов между мусульманами и людьми Запада, их смешение укрепляют и у тех, и у других новое ощущение собственной идентичности и того, что она отделяет их друг от друга. Взаимодействие и смешение обострили также различия в понимании прав, которыми обладают люди одной цивилизации в стране, где численно преобладают члены другой. В 80-х и 90-х годах и в исламском, и в христианском обществах терпимость по отношению друг к другу резко снизилась.

Цивилизации и сердцевинные государства: новые конфигурации

Сердцевинные страны трех "колеблющихся" цивилизаций выступают в международных отношениях как важные действующие лица; с Западом и всеми теми, кто бросает им вызов, они, скорее всего, будут устанавливать смешанные, двойственные и неустойчивые отношения. Будут меняться и их отношения друг с другом. Япония, как я уже доказывал, со временем, мучительно переоценивая ценности, по-видимому, решится отойти от Соединенных Штатов, чтобы приблизиться к Китаю. Как и другие межцивилизационные союзы времен "холодной войны", связи в сфере безопасности между Японией и США ослабнут, хотя формально, скорее всего, никогда не будут прерваны. Отношения Японии с Россией останутся сложными, поскольку Россия отказывается пойти на компромисс в вопросе о Курильских островах, оккупированных ею в 1945 году. Момент в конце "холодной войны", когда этот вопрос можно было решить, с подъемом российского национализма быстро миновал, и для США нет никакого резона поддерживать в будущем японские требования, как мы это делали прежде.

В последние десятилетия "холодной войны" Китай успешно разыгрывал против Советского Союза и США "китайскую карту". После окончания этой войны России следует разыгрывать "российскую карту". Объединившись, Россия и Китай могли бы решающим образом изменить евроазиатский баланс в ущерб Западу и возродить все опасения, которые существовали в 50-е годы в связи с китайско-советскими отношениями. Россия же, действующая рука об руку с Западом, оказалась бы в глобальных вопросах дополнительным противовесом конфуцианско-исламскому союзу; это возродило бы в Китае страхи времен "холодной войны" перед вторжением с Севера. У России, однако, есть свои проблемы с обеими соседними цивилизациями. Что касается ее отношений с Западом, то эти проблемы, скорее всего, окажутся преходящими. "Холодная война" кончилась, и появилась потребность заново определить баланс сил между Россией и Западом. Обе стороны должны договориться о принципиальном равенстве и сферах влияния каждой из них. На практике это означало бы, что:

Россия согласится с расширением Европейского союза и НАТО, с включением в них западнохристианских стран Центральной и Восточной Европы, а Запад обязуется не расширять НАТО дальше на Восток — если только Украина не расколется на два государства;

Россия и НАТО заключат договор о партнерстве, где будут торжественно закреплены принцип ненападения друг на друга, а также договоренность о проведении регулярных консультаций по проблемам безопасности, о совместных усилиях по предотвращению гонки вооружений и переговорах относительно заключения соглашений об ограничении вооружений, которые отвечали бы потребностям безопасности в том виде, который они приняли после окончания "холодной войны";

Запад признает Россию в качестве государства, несущего главную ответственность за поддержание безопасности среди православных стран и в областях, где доминирует православие;

Запад признает, что на Юге, в отношениях с мусульманскими народами, Россия сталкивается с проблемами в области безопасности — как реальными, так и потенциальными; он проявит готовность пересмотреть Договор об обычных вооруженных силах в Европе, а также благосклонно отнесется к другим шагам, которые Россия вынуждена будет сделать перед лицом подобных угроз.

Россия и Запад заключат соглашение о сотрудничестве на равных в разрешении проблем типа боснийской, где затрагиваются как западные, так и православные интересы.

Если договоренность по этим или подобным направлениям будет достигнута, ни Россия, ни Запад, скорее всего, не будут впредь бросать друг другу долгосрочный вызов в области безопасности. И Европа, и Россия — зрелые в демографическом отношении общества с низким уровнем рождаемости и стареющим населением; у таких обществ не бывает молодого задора для экспансии или наступления.

Сразу после окончания "холодной войны" в российско-китайских отношениях усилились элементы сотрудничества. Удалось разрешить пограничные споры, сократить вооруженные силы по обеим сторонам границы, расширить торговлю. Обе стороны больше не нацеливают друг на друга ракеты, а министры иностранных дел начали изучать общую заинтересованность в сопротивлении исламскому фундаментализму. Особенно важно, что Россия нашла в Китае заинтересованного и солидного покупателя вооружений и военных технологий, в том числе танков, истребителей, стратегических бомбардировщиков и ракет класса "земля-воздух" [36]. С российской точки зрения, такое потепление отношений представляло собой, во-первых, осознанное решение работать с Китаем как азиатским "партнером", ибо отношения с Японией оставались холодными, и, во-вторых, реакцию на конфликты с Западом вокруг расширения НАТО, проведения экономической реформы, контроля над вооружениями, экономической помощи и членства в международных организациях Запада. Со своей стороны, Китай получил возможность продемонстрировать Западу, что он не одинок в мире и может приобрести военные средства, которые необходимы ему, чтобы реализовывать в регионе стратегию проекции силы. Для обеих стран российско-китайская связь, подобно конфуцианско-исламской, означает противодействие западной мощи и универсализму.

Сохранится ли эта связь и станет ли она долговременной? Ответ зависит от двух моментов. Первый: стабилизируются ли отношения России с Западом на взаимовыгодной основе и второй: в какой мере усиление китайской гегемонии будет угрожать российским экономическим, демографическим и военным интересам. Экономический динамизм Китая перебросился на Сибирь, и китайские бизнесмены вместе с корейскими и японскими изучают и используют тамошние возможности. Сибиряки видят свое экономическое будущее связанным, скорее, с Восточной Азией, чем с европейской Россией. Все более угрожающей становится нелегальная китайская иммиграция в Сибирь, которая в 1995 году достигла якобы уже 3-5 млн. человек (для сравнения: россиян в Восточной Сибири — 7 миллионов). "Китайцы мирным путем завоевывают российский Дальний Восток", — предупреждал российский министр обороны Павел Грачев. Ему вторил высокопоставленный представитель иммиграционных властей: "Мы должны оказать сопротивление китайскому экспансионизму" [37]. Кроме того, обострить отношения с Россией может и развитие экономических отношений Китая с бывшими советскими республиками Центральной Азии. Китайская экспансия способна принять и военный характер — если Китай решит, что ему следует попытаться потребовать обратно Монголию (русские отрезали ее от Китая после Первой мировой войны, и последние десятилетия она была советским сателлитом). В какой-то момент "желтые орды", пугавшие российское воображение со времени монгольского нашествия, могут снова стать реальностью.

На отношения России с исламом наложило печать историческое наследие ее многовековой военной экспансии против турок, народов Северного Кавказа и среднеазиатских эмиратов. Сейчас Россия сотрудничает со своими православными союзниками — Сербией и Грецией, стремясь противостоять турецкому влиянию на Балканах, и с еще одним православным союзником — Арменией, чтобы ограничить турецкое влияние в Закавказье. Россия активно пыталась оказывать политическое, экономическое и военное воздействие на центральноазиатские республики, включив их в Содружество Независимых Государств и развернув в каждой из них свои вооруженные силы. Среди озабоченностей России центральное место занимает проблема запасов нефти и газа на Каспии, а также маршрутов, по которым эти природные ресурсы будут поступать на Запад и в Восточную Азию. Россия вела одну войну на Северном Кавказе против исламского народа Чечни и вторую войну в Таджикистане, поддерживая правительство против повстанцев, силы которых включают исламских фундаменталистов. Эти озабоченности в вопросах безопасности создают еще один стимул для сотрудничества с Китаем при сдерживании "исламской угрозы" в Центральной Азии; они же являются главным мотивом российского сближения с Ираном. Россия продала Ирану подводные лодки, ультрасовременный истребитель, бомбардировщики, ракеты класса "земля-воздух", разведывательное и электронное военное оборудование. Кроме того, Россия согласилась построить в Иране ядерный реактор на тяжелой воде и передать Ирану оборудование для обогащения урана. Взамен Россия недвусмысленно ожидает, что Иран сдержит распространение фундаментализма в Центральной Азии и будет косвенным образом препятствовать расширению там же и на Кавказе турецкого влияния. На ближайшие десятилетия отношения России с исламом будут зависеть главным образом от того, как она воспримет угрозы, исходящие от стремительного роста мусульманского населения по ее южной периферии.

Во времена "холодной войны" третье "колеблющееся" сердцевинное государство — Индия — была союзником Советского Союза и вела одну войну с Китаем и несколько войн с Пакистаном. В моменты, когда ее отношения с Западом, особенно с США, не были желчными, они оставались отчужденными. После окончания "холодной войны" взаимоотношения Индии с Пакистаном, скорее всего, будут весьма конфликтными — из-за Кашмира, ядерных вооружений и общего соотношения военных сил на полуострове Индостан. Пока Пакистан в состоянии обеспечивать себе поддержку исламских стран, отношения Индии с исламским миром останутся сложными. Чтобы противодействовать Пакистану, Индия, похоже, предпримет специальные усилия, чтобы убедить некоторые исламские государства дистанцироваться от него — она уже поступала таким образом в прошлом. С окончанием "холодной войны" попытки Китая установить более дружественные отношения с соседями распространились на Индию, и напряженность между двумя странами ослабла. Однако эта тенденция вряд ли сохранится надолго. Китай активно вовлечен в южноазиатскую политику и, по-видимому, будет продолжать эту линию впредь: поддерживать тесные отношения с Пакистаном, укреплять пакистанский ядерный и обычный военный потенциал, обхаживать Мьянму с помощью экономического содействия, капиталовложений и военной помощи, создавая там одновременно военно-морские базы. Китайская мощь разрастается сейчас, индийская же — может значительно возрасти в начале ХХI века. Конфликт кажется весьма вероятным. Как заметил один аналитик, "подспудное соперничество из-за могущества между двумя азиатскими гигантами и их представления о себе как о естественных великих державах, центрах цивилизации и культуры будут и дальше подталкивать их к тому, чтобы поддерживать различные страны и курсы. Индия будет стремиться стать не только независимым центром силы в многополярном мире, но и противовесом китайской силе и влиянию" [38].

Находясь в противостоянии если не широкой конфуцианско-исламской связке, то китайско-пакистанскому альянсу Индия будет заинтересована в том, чтобы поддерживать тесные взаимоотношения с Россией и оставаться основным покупателем российского оружия. В середине 90-х годов Индия приобретала у России почти все важнейшие виды вооружений, в том числе авианосец и ракетную криогенную технологию, что повлекло за собой санкции со стороны США. Помимо нераспространения вооружений, между США и Индией существуют и такие проблемы, как права человека, Кашмир и экономическая либерализация. Со временем, однако, охлаждение американо-пакистанских отношений и общий интерес в сдерживании Китая, скорее всего, сблизят Индию и США. Распространение индийской мощи на Юго-Восточную Азию не способно повредить американским интересам, зато может послужить им.

Взаимоотношения между цивилизациями и их сердцевинными государствами сложны, нередко двойственны и переменчивы. Формируя свои отношения с государствами другой цивилизации, большинство государств любой из цивилизаций, как правило, следуют примеру сердцевинных государств. Но так будет не всегда, и, конечно же, не у всех государств, принадлежащих к одной цивилизации, будут идентичные отношения со всеми странами другой цивилизации. Общие интересы (обычно наличие общего противника в третьей цивилизации) могут рождать сотрудничество и между государствами разных цивилизаций. Конфликты, разумеется, случаются и внутри цивилизаций, особенно внутри исламской. К тому же отношения между группами, живущими вблизи линий разлома, могут значительно отличаться от отношений между сердцевинными государствами тех же цивилизаций.

Запад в мире

В мире, где культурные идентичности (этнические, национальные, религиозные, цивилизационные) занимают центральное место, а союзы, антагонизмы и государственная политика складываются с учетом культурной близости и культурных различий, Западу вообще и США в особенности следует сделать для себя три следующих вывода.

Во-первых, государственные деятели могут только тогда плодотворно изменять реальность, когда они ее признают и понимают. Складывающаяся вновь политика, основанная на культуре, усиление могущества незападных цивилизаций и растущая культурная уверенность этих обществ в себе широко признаны в незападном мире. Европейские лидеры указывали на культурные силы, которые сближают и отдаляют людей друг от друга. Американские же элиты, напротив, чрезвычайно замедленно признают и схватывают возникающие реальности. Администрации Буша и Клинтона поддерживали единство мультицивилизационных государств — Советского Союза, Югославии, Боснии и России, тщетно пытаясь сдержать могущественные этнические и культурные силы, подталкивавшие эти страны к разобщению. Они поддерживали планы мультицивилизационной экономической интеграции, которые были либо бессмысленны, как в случае с ОПЕК, или же влекли за собой крупные непредвиденные экономические и политические издержки — случай с НАФТА и Мексикой. Эти администрации пытались установить тесные отношения с сердцевинными государствами других цивилизаций (в форме "глобального партнерства" с Россией или "конструктивного вовлечения" Китая в международную систему), хотя между США и этими странами существует естественный конфликт интересов. В то же самое время администрация Клинтона не смогла в полной мере привлечь Россию к поискам мира в Боснии, хотя Россию как сердцевинное государство православной цивилизации эта война сильно затрагивала. Отстаивая химеру мультицивилизационной Югославии, администрация Клинтона отвергла самоопределение сербского и хорватского меньшинств и помогла создать на Балканах исламистского партнера для Ирана. Сходным образом американское правительство поддержало подчинение мусульман православному правлению, продолжая стоять на том, что "Чечня — бесспорная часть Российской Федерации" [39].

В Европе широко признано значение разделительной линии между западным христианством, с одной стороны, и православием и исламом — с другой. Соединенные же Штаты, по словам их государственного секретаря, "не допускают мысли о фундаментальных разделах между католической, православной и исламской частями Европы". Однако те, кто не считается с фундаментальными делениями, обречены в этой связи на постоянные разочарования. Поначалу казалось, что администрация Клинтона не замечала изменения баланса сил между США и восточноазиатскими обществами и потому время от времени формулировала цели в области торговли, прав человека и ядерного нераспространения и других проблем, которых она не способна была достичь. Правительство США вообще с исключительным трудом приспосабливалось к эре, в которой глобальная политика складывается под влиянием культурных и цивилизационных течений.

Во-вторых, от нежелания отказаться, изменить, а порой и пересмотреть политику, которая отвечала нуждам "холодной войны", страдало и американское внешнеполитическое мышление. Некоторым все еще видится угроза возрождения Советского Союза. В более общей форме люди склонны канонизировать военные альянсы времен "холодной войны" и соглашения о контроле над вооружениями. НАТО, считают они, должна сохраняться такой, как во времена "холодной войны". Японо-американский договор о безопасности — центральный элемент системы безопасности в Восточной Азии. Договор по ПРО нерушим. Договор об обычных вооруженных силах в Европе следует соблюдать. Разумеется, ни один из этих элементов наследия "холодной войны" нельзя с легкостью отбросить. Однако интересы США и Запада не требуют, чтобы все эти договоренности сохранялись в их "холодновоенной" форме. Реальности мультицивилизационного мира предполагают, что следует расширить НАТО, включив в него другие желающие присоединиться западные общества. Следует также признать, что в принципе бессмысленно иметь в качестве членов альянса два государства, каждое из которых является злейшим врагом другого (к тому же у обоих отсутствует культурное родство с другими членами). Договор по ПРО, который прежде был призван гарантировать взаимную уязвимость советского и американского обществ и тем самым сдержать советско-американскую ядерную войну, теперь явно блокирует способность США и других стран защитить себя от непредсказуемой ядерной угрозы или нападения со стороны террористических движений и безрассудных диктаторов. Американо-японский договор способствовал сдерживанию советской агрессии против Японии. Но какой цели он должен служить после окончания "холодной войны"? Сдерживанию и устрашению Китая? Желанию задержать процесс приспособления Японии к возвышению Китая? Предотвращению дальнейшей милитаризации Японии? В Японии появляется все больше сомнений относительно необходимости американского военного присутствия, а в США — относительно целесообразности их одностороннего обязательства защищать Японию. Договор об обычных вооруженных силах в Европе был разработан во имя смягчения исчезнувшей ныне конфронтации между НАТО и Варшавским договором в Центральной и Восточной Европе. Сейчас этот договор главным образом создает трудности для России, когда ей приходится иметь дело с мусульманскими народами на юге, где она усматривает угрозу своей безопасности.

В-третьих, культурное и цивилизационное разнообразие мира бросает вызов западной, и особенно американской, вере в универсальность западной культуры. Эта вера выражается как в описательной, так и в нормативной формах. В описательной — она закрепляет мысль о том, будто люди всех обществ хотят усвоить западные ценности, институты и практику. Если оказывается, что у них такого желания нет и что они сохраняют приверженность своим собственным традиционным культурам, в этих людях видят жертвы "ложного сознания" (вроде того, какое марксисты обнаруживали у пролетариев, поддерживавших капитализм). В нормативном виде западная универсалистская вера постулирует: во всем мире людям следует принять западные ценности, институты и культуру, потому что они воплощают самое высшее, самое просвещенное, самое либеральное, самое рациональное, самое современное и самое цивилизованное мышление человечества.

В возникающем мире этнических конфликтов и цивилизационных столкновений западная вера в универсальность западной культуры страдает тремя недугами: она ошибочна; она аморальна; она опасна. Что она неверна — центральное положение этой книги. Данный тезис хорошо резюмировал Майкл Ховард: "Широко распространенное на Западе представление, будто культурное разнообразие — это исторический курьез, быстро исчезающий в связи со складыванием общей, ориентированной на Запад, англофонной мировой культуры, которая формирует наши основополагающие ценности... просто неверно" [40]...

Вера в то, что представители незападных обществ должны принять западные ценности, институты и культуру, аморальна, если принять во внимание, что необходимо для достижения такой цели. Почти универсальный охват мира европейской мощью в конце XIX века и глобальное превосходство США в конце ХХ-го привели к тому, что многие элементы западной цивилизации распространились по всей земле. Европейского глобализма, однако, больше не существует. Американская гегемония отступает — хотя бы потому, что отпала необходимость защищать США от советской военной угрозы времен "холодной войны". Культура, как мы доказывали, следует за властью. Если незападным обществам суждено формироваться под воздействием западной культуры, то на сей раз это может произойти только в результате экспансии, развертывания и применения Западом силы. Империализм — неизбежное логическое следствие универсализма. К тому же, будучи созревающей цивилизацией, Запад больше не обладает экономическим и демографическим динамизмом, необходимым для того, чтобы навязать свою волю другим обществам. Да и любая попытка добиться этого противоречит таким западным ценностям, как самоопределение и демократия. Чем чаще представители азиатских и исламских цивилизаций будут говорить об универсальном значении своих культур, тем яснее на Западе начнут осознавать связь между универсализмом и империализмом.

Западный универсализм опасен для мира, поскольку может привести к крупной межцивилизационной войне между сердцевинными государствами. Такая война для Запада опасна, ибо может привести к его поражению. После коллапса Советского Союза люди на Западе считают свою цивилизацию как никогда господствующей, а между тем более слабые азиатские, мусульманские и другие общества начинают набирать силу...

Все цивилизации проходят один и тот же процесс возникновения, подъема и упадка. Запад отличается от других цивилизаций не тем, как он развивался, а особым характером его ценностей и институтов. Это особенно относится к христианству, плюрализму, индивидуализму, власти закона, которые позволили Западу сформулировать современность, расширить свое воздействие на весь мир и стать предметом зависти для других обществ. Как говорил Артур Шлезингер-младший, Европа представляет собой "источник — уникальный источник... идей индивидуальной свободы, политической демократии, верховенства закона, прав человека и культурной свободы... Это все европейские идеи, не азиатские, не африканские, не ближневосточные — за исключением случаев заимствования" [41]. Они делают западную цивилизацию уникальной, и западная цивилизация ценна не потому, что универсальна, а потому, что она действительно уникальна. И, следовательно, принципиальная ответственность западных лидеров заключается не в том, чтобы изменить другие цивилизации по образу и подобию Запада (на это его слабеющих сил не хватит), а в том, чтобы сохранить, защитить и обновить уникальные качества западной цивилизации. Поскольку США — самая могущественная западная страна, ответственность за это ложится главным образом на нее.

Чтобы несмотря на ослабление силы западной цивилизации сохранить ее, в интересах Соединенных Штатов и европейских стран было бы:

добиться большей политической, экономической и военной интеграции и координировать свою политику так, чтобы государства, относящиеся к другим цивилизациям, не смогли играть на расхождениях между западными странами;

включить в Европейский союз и НАТО прозападные государства Центральной и Восточной Европы (страны Вышеградской группы и Балтии, Словению и Хорватию);
поощрять "вестернизацию" Латинской Америки и, насколько возможно, более тесный союз латиноамериканских стран с Западом;

сдерживать развитие обычной военной мощи и оружия массового уничтожения у исламских государств и Китая;
замедлить отдаление Японии от Запада и ее примирение с Китаем;

признать Россию сердцевинным государством православного мира и крупной региональной державой, у которой есть законные интересы, связанные с обеспечением безопасности ее южных границ;

поддерживать превосходство Запада в технологическом и военном отношениях над другими цивилизациями
и, что самое важное, признать, что вмешательство Запада в дела других цивилизаций — это, вероятно, единственный наиболее опасный источник нестабильности и потенциального глобального конфликта в мультицивилизационном мире.

После окончания "холодной войны" США были заняты многочисленными дискуссиями о том, каким должен быть правильный курс американской внешней политики. Однако в наши дни США не могут ни доминировать в мире, ни уйти от него. Ни интернационализм, ни изоляционизм, ни многосторонность, ни односторонность не способны наилучшим образом послужить интересам США. Этого можно достичь, если тщательно избегать противостоящих друг другу крайностей. Вместо них следует принять атлантистскую политику тесного сотрудничества с европейскими партнерами, чтобы защищать и отстаивать интересы, а также ценности уникальной цивилизации, которые они разделяют.

Цивилизационная война и порядок

Глобальная война с участием сердцевинных государств основных мировых цивилизаций весьма маловероятна, но не исключена полностью. Такая война, как я предполагаю, может возникнуть из-за эскалации конфликта по линии разлома между группами стран, принадлежащих к различным цивилизациям; причем, скорее всего, в нее в качестве одной воюющей стороны будут втянуты мусульмане, а в качестве другой — немусульмане. Вероятность эскалации возрастет, если честолюбивые сердцевинные мусульманские государства начнут соперничать между собой в оказании поддержки своим выстроившимся в боевые порядки единоверцам. Она окажется меньшей, если отдаленно родственные страны не будут заинтересованы в том, чтобы быть втянутыми в войну. Более опасный источник глобальной межцивилизационной войны — изменение баланса сил между цивилизациями и их сердцевинными государствами. Если оно будет продолжаться, то подъем Китая и растущая самоуверенность этого "крупнейшего игрока в истории человечества" ляжет в начале ХХI века тяжким гнетом на международную стабильность. Появление Китая в качестве доминирующей силы Восточной и Юго-Восточной Азии вступит в противоречие с американскими интересами — в том виде, как их исторически интерпретировали [42].

Как, принимая во внимание эти американские интересы, может развиваться война между США и Китаем? Перенесемся мысленно в 2010 год. Американские войска покинули объединившуюся Корею, и США сильно сократили свое военное присутствие в Японии. Тайвань и континентальный Китай договорились между собой, что Тайвань останется de facto независимым, но открыто признает Пекин своим сюзереном. При его поддержке Тайвань примут в ООН — наподобие того, как это было сделано в 1946 году по отношению к Украине и Белоруссии. Американские компании начнут быстро осваивать месторождения нефти в Южно-Китайском море — в основном под покровительством Китая, но в отдельных районах под вьетнамским контролем. Уверенность Китая в связи с его новыми возможностями проекции силы возрастет, и он объявит об установлении полного контроля над этим морем (Китай всегда претендовал на суверенитет над ним). Вьетнам окажет сопротивление, начнутся боевые действия между китайскими и вьетнамскими военными кораблями. Желая отомстить за унижение 1979 года, китайцы нападут на Вьетнам. Вьетнамцы обратятся за помощью к США. Китайцы предостерегут США от вмешательства. Япония и другие народы Азии придут в возбуждение. США заявят о том, что не потерпят захвата Вьетнама Китаем, призовут к экономическим санкциям против Китая и направят одну из своих немногих оставшихся авианосных ударных групп в Южно-Китайское море. Китайцы объявят это нарушением своих территориальных вод и начнут наносить воздушные удары по авианосным ударным группам. Попытки генерального секретаря ООН и премьер-министра Японии провести переговоры о прекращении огня потерпят провал, и боевые действия распространятся на другие районы Восточной Азии. Япония запретит использовать американские военные базы на ее территории для боевых действий против Китая. США проигнорируют этот запрет, Япония провозгласит нейтралитет и изолирует базы. Китайские подводные лодки и самолеты наземного базирования, действующие с территории как Тайваня, так и континентального Китая, нанесут серьезный ущерб американским кораблям и военной инфраструктуре в Восточной Азии. Тем временем китайские наземные силы войдут в Ханой и оккупируют значительную часть Вьетнама.

Поскольку и Китай, и США обладают ракетами, способными доставлять ядерные вооружения на территорию друг друга, возникнет скрытый тупик и на ранних стадиях войны эти вооружения не будут использованы. Однако страх перед такими атаками возникнет в обоих обществах, особенно же сильно в США. Это вынудит многих американцев задаться вопросом: чего ради мы должны подвергаться такой опасности? Что нам за дело до того, что Китай будет контролировать Южно-Китайское море, Вьетнам или даже всю Юго-Восточную Азию? Противодействие войне будет особенно сильным в юго-западных штатах США, где преобладает испаноязычное население. И оно, и правительства этих штатов скажут: "Это не наша война" и попытаются действовать так же, как Новая Англия во время войны 1812 года. После того как Китай закрепит свои первоначальные победы в Восточной Азии, американское общественное мнение начнет меняться в направлении, на которое Япония надеялась в 1942 году. Оно будет склоняться к тому, что цена, которую придется заплатить за разгром этого новейшего сосредоточения гегемонистской силы, непомерно велика. Люди станут говорить: лучше удовольствоваться переговорами, которые положили бы конец спорадическим военным действиям или "странной войне", идущей сейчас в западной части Тихого океана.

Однако война между тем уже скажется на крупнейших странах других цивилизаций. Индия воспользуется тем, что руки Китая связаны в Восточной Азии, чтобы нанести опустошительный удар по Пакистану и полностью уничтожить его ядерный и обычный военный потенциал. Сначала ее действия будут успешными, но затем активизируется военный союз между Пакистаном, Ираном и Китаем. Иран придет на помощь Пакистану со своими современными и высокотехнологичными вооружениями. Индийское наступление захлебнется в боях с иранскими войсками и пакистанскими партизанами-выходцами из нескольких различных этнических групп. И Пакистан, и Индия обратятся за поддержкой к арабским странам. При этом Индия будет предупреждать об опасности иранского господства в Юго-Западной Азии, однако первоначальный успех Китая против США стимулирует крупные антизападные движения в мусульманских странах. Несколько еще остающихся прозападными правительств в арабских странах и Турции одно за другим будут свергнуты исламскими движениями, чьи ряды расширятся за счет огромного прироста мусульманской молодежи. Спровоцированный слабостью Запада вал антизападных настроений вызовет массированную атаку арабов на Израиль, которую сильно ослабленный американский Шестой флот не в состоянии будет остановить.

Китай и США попытаются добиться поддержки от других ключевых государств. Пока Китай будет вести счет военным успехам, Япония начнет нервно примыкать к нему, эволюционируя от формального нейтралитета к позитивному прокитайскому нейтралитету, а затем, уступая просьбам Китая, станет его союзником. Японские силы оккупируют оставшиеся на их территории американские базы, и США поспешно эвакуируют свои войска. США объявят блокаду Японии, американские и японские корабли начнут вести спорадические поединки в западной части Тихого океана. В начале войны Китай предложит России подписать пакт о взаимной безопасности (отдаленно напоминающий пакт Гитлера — Сталина). Однако на Россию успехи китайцев произведут впечатление, прямо противоположное тому, какое они произвели на японцев. Перспектива победы Китая и его полного господства в Восточной Азии приведет Москву в ужас. По мере того как Россия начнет эволюционировать в антикитайском направлении и наращивать свое военное присутствие в Сибири, в ее действия станут вмешиваться живущие в этих краях многочисленные китайские поселенцы. Китай начнет военную интервенцию с целью защитить своих соотечественников и оккупирует Владивосток, долину Амура и другие ключевые районы Восточной Сибири. Пока сражения между российскими и китайскими войсками будут распространяться на центральную Сибирь, вспыхнет восстание в Монголии, где Китай уже установил раньше свой "протекторат".

Первостепенное значение для всех воюющих имеют контроль и доступ к нефти. Несмотря на обширные капиталовложения в ядерную энергетику, Япония по-прежнему сильно зависит от импорта нефти, и это укрепляет ее склонность договориться с Китаем и обезопасить потоки нефти из Персидского залива, Индонезии и Южно-Китайского моря. По мере того как в ходе войны арабские страны станут подпадать под контроль исламских бойцов, поставки нефти из Персидского залива начнут постепенно иссякать, и Запад окажется в зависимости от российских, кавказских и центральноазиатских нефтяных источников. Это вынудит Запад приложить дополнительные усилия, чтобы привлечь Россию на свою сторону и поддержать ее в стремлении расширить контроль над богатыми нефтью мусульманскими странами, расположенными к югу от нее.

Тем временем США будут энергично пытаться мобилизовать полную поддержку со стороны своих европейских союзников. Те станут оказывать американцам дипломатическую и военную поддержку, но на военное участие пойдут неохотно. Китай и Иран будут опасаться, как бы западные страны не сплотились вокруг США, наподобие того, как в свое время Америка приходила на помощь Британии и Франции в двух мировых войнах. Чтобы предотвратить это, Китай и Иран тайно развернут ракеты среднего радиуса действия с ядерными боеголовками в Боснии и Алжире, предупредив европейские державы, чтобы те не вступали в войну. Как это почти всегда бывало в прошлом с китайскими попытками запугивания, реакция всех стран, кроме Японии, будет прямо противоположной тому, чего добивается Китай. Разведка США обнаружит и сообщит о размещении этих ракет, а Совет НАТО заявит, что их следует немедленно вывести. Однако прежде чем НАТО начнет действовать, Сербия, желая вернуть себе историческую роль защитницы христианства от турок, нападет на Боснию. К ней присоединится Хорватия, обе страны оккупируют и разделят Боснию, захватят ракеты и попытаются продолжить этнические чистки, которые их заставили прекратить в 1990-е годы. Албания и Турция попытаются помочь боснийцам. Греция и Болгария начнут вторжение в европейскую Турцию. Когда турки побегут через Босфор, в Стамбуле начнется паника. Тем временем ракета с ядерной боеголовкой, запущенная из Алжира, взорвется в предместьях Марселя, и НАТО ответит разрушительными воздушными ударами по североафриканским целям.

США, Европа, Россия и Индия окажутся вовлеченными в настоящую глобальную борьбу против Китая, Японии и большинства исламских государств. Чем закончится такая война? У обеих сторон есть крупные ядерные потенциалы, и становится ясно, что если их применение перешагнет минимальный уровень, основные противоборствующие страны будут сильно разрушены. Если сработает взаимное устрашение, истощение сил обеих сторон может привести к договоренности о перемирии, которое, однако, не приведет к решению фундаментальной проблемы китайской гегемонии в Восточной Азии. Альтернативный вариант: Запад может попытаться нанести поражение Китаю с использованием обычных вооружений. Однако сближение Японии и Китая создаст последнему защиту в форме островного санитарного кордона, предотвращающего использование американских военно-морских сил против крупных прибрежных китайских населенных пунктов и промышленных центров. Альтернативой станет обход Китая с запада. Военные действия между Россией и Китаем побудят НАТО приветствовать вступление в ее ряды России на правах полноправного члена и сотрудничество с ней при противодействии китайскому вторжению в Сибирь. При этом НАТО будет поддерживать российский контроль над мусульманскими странами Центральной Азии, обладающими нефтью и газом, а также поощрять восстания тибетцев, уйгуров и монголов против китайского владычества, постепенно мобилизуя и развертывая западные и российские силы на востоке Сибири для заключительной атаки — через Великую Китайскую стену на Пекин, Маньчжурию на хартленд ханьцев.

Каким бы ни оказался непосредственный исход этой глобальной цивилизационной войны — взаимное ядерное опустошение, договоренность о прекращении военных действий по причине обоюдного истощения или же завершающее вступление российских и западных войск на площадь Тяньаньмень, — долговременным результатом в широком смысле слова неизбежно станет резкий упадок экономической, демографической и военной мощи всех основных участников войны. В результате глобальная сила, которая веками перемещалась с Востока на Запад, а позже начала двигаться в обратном направлении, станет теперь двигаться с Севера на Юг. Больше всего выиграют в этой войне цивилизаций те, кто сможет остаться в стороне от нее. Поскольку Запад, Россия, Китай и Япония будут в разной степени разрушены, перед Индией откроется возможность переустроить мир в соответствии с индуистским курсом — если ей, несмотря на участие в войне, удастся избежать разрушений. Крупные части американского населения обвинят в резком ослаблении США узколобо сориентированную на Запад белую англо-саксонскую элиту; на волне обещаний обширной помощи (типа плана Маршалла) со стороны переживающих экономический бум стран Латинской Америки, не участвовавших в войне, к власти придут испаноговорящие лидеры. Африка, со своей стороны, мало что сможет предложить перестраивающейся Европе, наоборот; на ее развалинах останутся беспорядочные орды социально деградировавших людей. Если Китай, Япония и Корея окажутся разрушенными войной, центры влияния и силы в Азии тоже сдвинутся в южном направлении; Индонезия, сохранявшая нейтралитет, превратится в доминирующее государство и с помощью австралийских советников будет решающим образом влиять на ход событий на пространстве от Новой Зеландии на восток до Мьянмы, на запад до Шри-Ланки и на юг до Вьетнама. Все это предопределит будущий конфликт между Индией и возрожденным Китаем. В любом случае центр мировой политики сдвинется на юг.

Если этот сценарий покажется читателю дикой и неправдоподобной фантазией, тем лучше. Будем надеяться, что никакой другой сценарий глобальной цивилизационной войны не приобретет большего правдоподобия. Однако что в этом сценарии правдоподобнее всего и что больше всего тревожит, так это истоки войны: вмешательство сердцевинного государства одной цивилизации (США) в спор между сердцевинным государством другой цивилизации (Китаем) и государством-членом той же цивилизации (Вьетнамом). США посчитают необходимым вмешаться, защитить международное право, наказать за агрессию, отстоять свободу судоходства, обеспечить себе доступ к нефти Южно-Китайского моря и предотвратить господство в Восточной Азии единственной державы. Китай посчитает такое вторжение совершенно нетерпимым, расценив его как типичную попытку самонадеянного ведущего западного государства унизить и запугать Китай, спровоцировать противостояние Китаю внутри его законной сферы влияния и отказать ему в праве играть приличествующую роль в мировых делах.

Одним словом, чтобы избежать в грядущую эпоху крупных межцивилизационных войн, сердцевинным государствам следует воздерживаться от вмешательства в конфликты, происходящие в других цивилизациях. Некоторым государствам, особенно Соединенным Штатам, будет несомненно трудно согласиться с этой истиной. Правило воздержания, заключающееся в том, что сердцевинные государства должны воздерживаться от вмешательства в конфликты внутри других цивилизаций, — первое необходимое условие для поддержания мира в межцивилизационном, мультиполярном мире. Второе условие — правило совместного посредничества — заключается в том, что сердцевинным государствам следует вести друг с другом переговоры о сдерживании или прекращении войн по линиям разлома между государствами или группами, входящими в их цивилизации.


[1] F.Braudel. On History (Chicago: University of Chicago Press, 1980), pp.177-181, 212-214 and History of Civilizations (N.Y.:Allen Lane — Penguin Press), pp.4-5; G.W.Gong. The Standard of "Civilization" in International Society (Oxford: Clarendon Press, 1984), pp.81ff., 97-100; I.Wallerstein. Geopolitics and Geoculture: Essays on Changing World System (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), pp.160ff. and 215ff.; A.J.Toynbee. Study of History (L.: Oxford University Press, 12 vols., 1934-1961), X, 274-275 and Civilization on Trial (N.Y.: Oxford University Press, 1948), p.24.

[2] F.Braudel. On History, p.205. Более развернутый обзор определений культуры и цивилизации (особенно немецких) см.: A.L.Kroeber and C.Kluckhohn. Culture: A Critical Review of Concepts and Definitions (Cambridge: Papers of the Peabody Museum of American Archaeology and Ethnology, Harvard University, Vol. XLVII, #1, 1952), passim, но особенно pp.15-29.

[3] А.D.Bozeman. Civilizations Under Stress. "Virginia Quarterly Review", 51 (Winter 1975), p.1.

[4] E.Durkheim and M.Mauss. Note on the Notion of Civilization. "Social Research", 38 (1971), p.811; F.Braudel. On History, pp.177, 202; M.Melko. Nature of Civilizations (Boston:Porter Sargent, 1969), p.8; I.Wallerstein. Geopolitics and Geoculture, p.215; Ch.Dawson. Dynamics of World History (LaSalle, IL: Sherwood Sugden Co., 1978), pp.51, 402; O.Spengler. Decline of the West (N.Y.: A.A.Knopf, 1926-1928), I, p.31. Интересно, что в International Encyclopedia of the Social Sciences (N.Y.: Macmillan and Free Press, ed. David L.Sills, 17 vols., 1968) нет специальных статей о "цивилизации" или "цивилизациях"; "концепция цивилизации" (в ед. ч.) рассматривается в подразделе "Урбанистическая революция", в то время как "цивилизации" (во мн. ч.) походя упоминаются в статье "Культура".

[5] Herodotus. The Persian Wars (Harmondsworth, England: Penguin Books, 1972), pp.543-544.

[6] E.A.Tiryakian. Reflections on the Sociology of Civilizations. "Sociological Analysis", 35 (Summer 1974), p.125.

[7] A.J.Toynbee. Study of History, I, 455, цит. по: M.Melko, Nature of Civilizations, pp.8-9; и Braudel, On History, p.202.

[8] F.Braudel. History of Civilizations, p.35, и On History, pp.209-210.

[9] A.D.Bozeman. Strategic Intelligence and Statecraft: Selected Essays (Washington: Brassey's (US), 1992), p.26.

[10] C.Quigley. The Evolution of Civilizations: An Introduction to Historical Analysis (N.Y.: Macmilan, 1961), pp.146ff.; M.Melko. Nature of Civilizations, pp.l01ff. См.: D.C.Somervell. "Argument" in his abridgment of A.J.Toynbee. A Study of History, vols. I-VI (Oxford: Oxford University Press, 1946), pp.569ff.

[11] L.W.Pye. China: Erratic State, Frustrated Society, "Foreign Affairs", 69 (Fall 1990), p.58.

[12] See C.Quigley. Evolution of Civilizations, chap. 3, особенно pp.77, 84; M.Weber. The Social Psychology of the World Religions, в кн.: From M.Weber: Essays in Sociology (L.: Routledge, trans. and ed. H.H.Gerth and C.W.Mills, 1991), p.267; Ph.Bagby. Culture and History: Prolegomena to the Comparative Study of Civilizatios (L.:Longmans, Green, 1958), pp.165-174; O.Spengler. Decline of the West (N.Y.:Knopf, 1926-1928), II, pp.31ff; A.J.Toynbee. Study of History, I, 133; XII, pp.546-547; F.Braudel. History of Civilizations, passim; McNeill. The Rise of the West, passim; and Z.Rostovanyi. Clash of Civilizations and Cultures: Unity and Disunity of World Order. (Unpublished paper, 29.03.1993), pp.8-9.

[13] M.Melko. Nature of Civilizations, p.133.

[14] R.R.Palmer. Frederick the Great, Guibert, Bulow: From Dynastic to National War, в кн. P.Paret. ed., Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age (Princeton: Princeton University Press, 1986), p.119.

[15] E.Mortimer. Christianity and Islam. "International Affairs", 67 (Jan.1991), p.7.

[16] В связи с этой типологией ответов Западу почти неизбежно вспыхивают дискуссии о взаимовлияниях цивилизаций. См.: A.J.Toynbe. Study of History (L.: Oxford University Press, 1935-1961), II, pp.187ff., VIII, pp.152-153, 214; J.L.Esposito. The Islamic Threat: Myth or Reality (N.Y.: Oxford University Press, 1992), pp.53-62; D.Pipes. In the Path of God: Islam and Political Power (N.Y.: Basic Books, 1983), pp.105-142.

[17] D.Pipes. Path of God, p.349.

[18] W.Pfaff. Reflections: Economic Development. "New Yorker", 25.12.1978, p.47.

[19] D.Pipes. Path of God, pp.197-198.

[20] Ali Al-Amin Mazrui. Cultural Forces in World Politics (L.: James Currey, 1990), pp.4-5.

[21] J.L.Esposito. The Islamic Threat: Myth or Reality (N.Y.: Oxford University Press, 1992), p.55-62; and D.Pipes. Path of God, pp.114-120.

[22] R.C.Baum. Authority and Identity — The Invariance Hypothesis II. "Zeitschrift fuer Soziologie", 6 (Oct. 1977), pp.368-369. См. также: R.C.Baum. Authority Codes: The Invariance Hypothesis, "Zeitschrift fuer Soziologie", 6 (Jan. 1977), pp.5-28.

[23] See A.B.Bozeman. Civilizations Under Stress. "Virginia Quarterly Review", 51 (Winter 1975), p.5ff.; L.Frobenius. Paideuma: Umrisse einer Kultur- und Seelenlehre (Muenchen: C.H. Beck, 1921), pp.11ff; O.Spengler. The Decline of the West, II, p.57ff.

[24] A.B.Bozeman. Civilizations Under Stress, p.7.

[25] W.E.Naff. Reflections on the Question of 'East and West' from the Point of View of Japan. "Comparative Civilizations Review", 13/14 (Fall 1985 & Spring 1986), p.222.

[26] D.E.Apter. The Role of Traditionalism in the Political Modernization of Ghana and Uganda. "World Politics", 13 (Oct. 1960), pp.47-68.

[27] S.N.Eisenstadt. Transformation of Social, Political, and Cultural Orders in Modernization. "American Sociological Review", 30 (Oct. 1965), pp.659-673.

[28] D.Pipes. Path of God, pp.107, 191.

[29] F.Braudel. On History, pp.212-213.

[30] A.B.Bozeman. Strategic Intelligence and Statecraft, p.50; B.Buzan. New Patterns of Global Security in the Twenty-first Century, "International Affairs", 67 (July 1991), pp.448-449.

[31] J.L.Esposito. The Islamic Threat, p.46.

[32] B.Lewis. Islam and the West (N.Y.: Oxford University Press, 1993), p.13.

[33] J.L.Esposito. Islamic Threat, p.44.

[34] D.Pipes. Path of God, pp.102-103, 169-173; L.F.Richardson. Statistics of Deadly Quarrels (Pittsburgh: Boxwood Press, 1960), pp.235-237.

[35] I.M.Lapidus. A History of Islamic Societies (Cambridge: Cambridge University Press, 1988), pp.41-42; Princess Anna Comnena, цит. по: K.Armstrong, Holy War: The Crusades and Their Impact on Today's World (N.Y.: Doubleday-Anchor, 1991), pp.3-4 и в кн.: A.J.Toynbee. Study of History, VIII, p.390.

[36] S.J.Blank. Challenging the New World Order: The Arms Transfer Policies of the Russian Republic (Carlisle Barracks, PA: U.S. Army War College, Strategic Studies Institute, 1993), pp.53-60.

[37] "International Herald Tribune", 25.08.1995, p.5.

[38] J.M.Malik. India Copes with the Kremlin's Fall. "Orbis", 37 (Winter 1993), p.75.

[39] R.Holbrooke. America: A European Power. "Foreign Affairs", 74 (March/April 1995), p.49.

[40] M.Howard. America and the World (St. Louis: Washington University, the Annual Lewin Lecture, 5.04.1984), p.6.

[41] A.Schlesinger, Jr. Disuniting of America: Reflections on a Multicultural Society (N.Y.: W.W.Norton, 1992), p.127.

[42] В 90-ых годах эти интересы были сформулированы в "Defence Planning Guidace for the Fiscal Years 1994-1999", Draft, 18.01.1992; "New York Times", 8.03.1992, p.14.


Перевод с английского П.Черемушкина

Данный текст является отрывком из книги С.Хантингтона "Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка" (Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of the World Order. N.Y., Simon & Schuster, 1996. Copyright — S.P. Huntington 1996 г.).

Источник: Московский Центр Карнеги.

[Постоянный адрес статьи в интернете — /geopolitics/stolknovenie/clash/transformation]



Copyright © 2017 Русский архипелаг. Все права защищены.