Япония

Изо дня в день, как из вечности в вечность — раз за разом, обыденно и волшебно,— восходит солнце над маленькой страной, и лучи его, озаряя скудную землю, предвещают ей хотя бы одно — прекрасный рассвет…

Эстетику жизни Японии определила природа, монументально-суровая: дышащие огнем горы, узкие, иссеченные ветрами террасы, холодное бурное море. Мысли о тех, кто населяет внешний мир, туманила головы редко, когда приходили корабли и "земля полнилась слухами..." С древних времен японцы, словно дети, вынужденные расти без родителей, сверстников и старших по духу и знанию, формировали культуру интровертную, ориентирующуюся на внутренний опыт, да еще, при случае — на откровения Богов. Потратив немереные физические силы на добывание пищи и едва ли не большие — на соблюдение традиций и исполнение ритуалов, японец, будь он "пеший или конный", не спешил расширить орбиту приложения сил духовных. Потому что сил этих было уже неоткуда взять. Излишков энтузиазма для обеспечения экспансии, попросту не было, так что молодежь, вкусив соли земли, строила в недолгое свободное время изящные воздушные замки из обычных человеческих чувств, творила внутрь и вглубь, закрепляя почти прекраснодушное — в пересказах — самурайское бусидо, а позже — и сменившее его интеллигентное конфуцианство; украшая красноречивые сплетения мыслей и устоев чудными трехстишиями и танка, где сакура, цикады и непревзойденный восход над Фудзи завершали Круг от исчезающего к несбывшемуся.

Конечно, случались войны дворов и убеждений и подобно тому, как это делалось у нас в Европе, опустошали страну. И когда, наконец, низкородный Тоетоми Хидэёси завершил свою работу по созданию централизованного государства, интеграция японской жизни пошла опять-таки внутрь, лишь укрепив традиции и вновь напомнив о неисполненных обетах...

А на планете, частично уже обжитой, бушевала эпоха географических открытий. И, между прочим, японские мореплаватели достигали Европы. А Китай, Корея, Филиппины — к тому времени были для них уже чем-то хорошо изученным. Однако торговля — знак взаимного влияния миров — еще и два столетия спустя не окажет на Страну Рассветов никакого влияния. Закрытый для внешнего мира, японец унесет с собой знания, опыт и продукты чужого труда и искусства словно бы затем, чтобы положить это все на циновку перед дверью: видишь, женщина, был я в дальних странах, но все так же прекрасен твой сад…

Тремя веками позже японская разведка в отличие от подобных служб всего мира будет обладать невероятной особенностью — все, что нужно, чужое — взять и при этом ничего своего не потерять.

Бурное море, надежно ограждавшее Японию от внешнего мира, сделавшее ее во времена утлых суденышек недостижимым островом, сотворило единственное в мире воистину островное государство. Государство, в котором традиции, служившие прикрытием и от чужестранцев, и от их богов, и даже от самого времени, проросли как "крестоформ"[1] на поколения вперед, и нынешние японцы, радостно бросившиеся в американо-европейский рай, неизбежно несут на себе проклятие одухотворенных строгой культовой эстетикой предков. Как "Непрошеная повесть", история Японии, с большим или меньшим толком озвученная падкими на диковины европейцами, полна сокрытых от наших глаз внутренних таинств. Она — словно легенда о затонувшем корабле, вольно и вульгарно пересказанная пронырливыми газетчиками.

Порой, когда смотришь на Японию — в разрезе всех ее долгих времен и всех немногих земель,— приходит в голову провокационная для европейца мысль об особом назначении этого хрупкого шедевра, вобравшего в себя закостенелую в безупречных пропорциях Красоту. А если пойти в своих галлюцинациях немного дальше, то можно подсмотреть, как в театре Кабуки, торжественно соблюдая законы жанра, без устали проигрывается жизнь ушедшая, и под знаком этой жизни современность становится плохо отредактированной пьесой, и мертвые начинают незаметно и размеренно влиять на живых. На кругах культуры — от сливового календаря и прибауток Нидзё до Токутоми Роко, Акутагавы Рюноске и Юхио Мисимы — прорастает древняя суть японского мироощущения: жизнь трудна, смерть прекрасна, и лишь красота — вечна.

В правильных и объективных учебниках аналитики от истории сухо напишут: "Крах старой феодальной системы и перемены в жизни общества, последовавшие за революцией Мэйдзи, нанесли школам икэбаны серьезный удар...", а вневременная сказка добавит "... и город Осгилиат был разрушен до основания, и в его развалинах появились тени, призрачные ночью и прозрачные днем..."[2]

Историко-географический очерк, посвященный Японии, проще всего начать с цифр. Более 4 тысяч островов, протянувшихся на 3,5 тысячи километров с северо-востока на юго-запад. Невероятной длины береговая линия: более 30 тысяч километров при площади всего 372 тысячи кв. км (для сравнения: у США 22 тысячи километров береговой линии при площади 7,2 миллиона кв.км). Три четверти территории заняты горами. Японские низменности — край Канто и район Кинки открыты тайфунам с Тихого океана.

"Самый сильный тайфун в истории Японии разразился 26 сентября 1959 года на острове Хонсю. Город Нагоя, третий по величине в стране, оказался практически полностью разрушенным.

Все восточное побережье острова Хонсю, от Нагойи до Токио, было омыто десятиметровой волной, пришедшей со штормом. В Токио скорость ветра достигала 165 километров в час. Воздушное и железнодорожное сообщение было полностью остановлено. После этого тайфун повернул к северу, по направлению к центру Хонсю, пройдя через провинции Тойама, Ямагата, Акита и Ниигата.

В Нагойе, городе с населением более миллиона, скорость ветра превысила 200 километров в час. Объединенная сила волн и ветра выбросила на берег стоявшее в заливе судно “Шаншай” водоизмещением 7.000 тонн. (...) Жертвы тайфуна "Вера" составили 4.464 погибших, 2.000 пропавших без вести, 10.000 раненых и 400.000 оставшихся без крова."[3]

Ежегодно Япония встречает от 15 до 30 тайфунов. По преимуществу — в сентябре–октябре, когда на Дальний Восток приходит совершенно особенная — прозрачная — осень. Этот регион (Япония, Сахалин, русское Приморье) находится на границе континентального массива Евразии и чаши Тихого океана, отсюда — муссонный характер климата. Осенью материк быстро охлаждается, и над районом Оймякона формируется устойчивый и с каждым днем все более холодный Восточно-Сибирский антициклон. Ветра с северо-запада, прохладные и сухие, приносят звенящую тишину; воздух абсолютно чист; и горизонт отодвигается, кажется, на десятки километров; склоны гор, заросшие кустарниками, окрашиваются в кармин и золото, образуя невесомое цветное покрывало, складками спускающееся к морю. Здесь нет дождей, столь характерных для европейской осени, а все "положенные" осадки выливаются в один-два дня, когда приходит Тайфун.

А потом наступает зима, длинная, холодная и малоснежная. Еще и в конце XIX столетия каждая зима была для японских крестьян (по крайней мере на Хоккайдо и северном Хонсю) игрой в рулетку со смертью. Обледенелые горные склоны, ветер, вымерзшая и вымершая природа, невероятная нищета... Зимами в японские горные деревни, отрезанные друг от друга, от побережья и городов, возвращалась, спускаясь с вершин, носящих гордые имена: Асахи, Адзумо, Ивате, Абакума, — культура раннего неолита, и вновь и вновь, как десятки тысяч лет назад, старики уходили в горы и там умирали, увеличивая остальным шансы пережить зиму.

В марте погода меняется, теплые влажные ветры с Тихого океана несут туманы и частые моросящие "сливовые" дожди. Температура воздуха быстро переходит через ноль, а потом на два-три месяца замирает где-то около плюс десяти градусов. Так что сезоны на Дальнем Востоке сдвинуты: лето начинается в конце июня, уже после солнцестояния, и заканчивается не ранее равноденствия.

С геологической точки зрения Япония представляет собой типичную островную дугу, отделяющую континентальную евразийскую плиту от океанической коры Тихого океана. Соответственно, вся территория страны, вся без исключения, оказывается сейсмоопасной зоной. Япония уверенно держит первое место в мире по количеству землетрясений и действующих вулканов.

"Эпицентр землетрясения 1923 года в Токио (известного как Канто-даи-шинсаи — великое землетрясение Канто) находился в заливе Сагами рядом с островом Ошима, в 70 километрах южнее Токио. Как и в сицилийской Мессине, в Токио не произошло предварительных слабых, толчков. Основной толчок был зафиксирован в полдень, когда деловая активность сворачивалась и токийцы готовились к уик-енду, а тысячи домохозяек готовили субботний обед.

Жилища большинства людей в японской столице были выстроены из легкой древесины и картона и находились тесно друг к другу, что вполне разумно там, где существует постоянная сейсмическая нестабильность. Разрушенный дом легко восстановить, а жителям проще выбраться из под обломков. Но такие дома чрезвычайно пожароопасны. Сильные ветры, сопровождающие землетрясение, разносили пламя от кухонных плит, газ из разорванного газопровода подхватывал его, и в результате во многих точках города начались пожары, которые постепенно объединились в один большой погребальный костер. Нефтяные танки на морских базах в Йокогаме треснули, выливая тысячи галлонов горящей нефти на улицы города и в залив. Горящая масляная пленка превратила морскую поверхность в сущий ад, погубив множество людей, которые прыгали в воду, ища спасения от огня."[4]

В Йокогаме и Токио погибло 143.000 человек, а всего в краю Канто лишились жизни более 200.000 японцев. Этот рекорд не был перекрыт атомной бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки.

Разрушительные силы природы господствуют на японской земле безраздельно, и если цивилизация есть ответ на вызов[5], то культура Ямато представляет собой ответ на вызов со стороны стихийных бедствий.

Во всяком случае, две черты японского национального характера, особенно резко проявившиеся в Тихоокеанской Войне, — фатализм и неприхотливость, доходящая до стоицизма, — обязаны своим происхождением сейсмической нестабильности страны.

С землетрясением нельзя бороться. От него невозможно спасти жизнь, не говоря уже о накопленных богатствах. И Япония не знала сокровищниц, циклопических стен, грандиозных дворцов и величественных храмов. Но равным образом Япония не знала героев бого— и тираноборцев, ее легенды не прославляли безумцев, дерзающих бросить вызов судьбе. Японцы точно знали, что непреодолимую силу нельзя преодолеть...

Это породило культуру утонченную и жестокую, ориентированную на смерть, а не на жизнь. Слов нет, и для европейца героическая смерть часто служит достойным завершением жизненного пути. Но для японца она представляет собой единственную возможность придать жизни высший смысл.

Р.Киплинг сказал: "Запад есть запад, Восток есть Восток, И вместе им не сойтись..." Но, однако, есть Японский Дальний Восток, где слиты в единой культуре "дао", пришедшее с материка, и "время", принесенное волнами Тихого океана; неизменность древней суровой природы гор и изменчивость тайфунов и землетрясений. В этом отношении современная Япония, в которой уживаются "сады камней" с парками аттракционов и сейсмоустойчивые небоскребы с бамбуковыми храмами, должна восприниматься, как причудливое переплетение знаковых структур Запада и Востока.

Конструкторы, создававшие перед Второй Мировой Войной японские ударные авианосцы, стремились воплотить в этих кораблях дух западного прагматизма и практицизма. Ни одной лишней тонны водоизмещения, ни одного "пустого" квадратного метра полезной площади. Все было направлено на обеспечение еще одного узла скорости или размещение дополнительного самолета на ангарной палубе... гигиену команды сводили к обливанию матросов водой из шланга, размеры камбуза ограничивали так, что "усиленный рацион" пилотов начинал напоминать паек заключенного в тюрьме умеренного режима. И, тем не менее, в проектах обязательно предусматривалось специальное помещение для медитации.

Жесткость природных условий объясняет японскую привычку довольствоваться малым и ставить духовное выше материального. Даже советские эсминцы и немецкие подводные лодки времен Второй Мировой Войны превосходили по обитаемости современные им японские линкоры и авианосцы (достаточно сказать, что рабочее межпалубное расстояние на семидесятитысячном линкоре "Ямато" нигде не превосходило 160 см). Великолепные боевые характеристики японских кораблей, прежде всего — тяжелых, так называемых "вашингтонских", крейсеров — были получены во многом за счет экономии на удобствах экипажа. С другой стороны, привычка недооценивать материальные факторы дорого обошлась японцам. В войне это проявилось и как неумение организовать сколько-нибудь приемлемое медицинское и вещевое обеспечение войск (офицеры-летчики в тропиках не имели противомоскитных сеток), и как патологическая склонность к атакам, не имеющим даже теоретических шансов на успех.

В отличие от США, население которых представляет собой сплав всевозможных национальностей и народностей, японский этнос подчеркнуто мононационален и оставался таковым на протяжении всей "видимой" истории страны.

Мы достаточно слабо представляем себе древнейшее население Островов. Принято считать, что это были айны, пришедшие, видимо, с севера — через Камчатку и Курильские острова, и полинезийцы, осколки великой Тихоокеанской цивилизации. Судя по малочисленности, Японию первого тысячелетия до нашей эры населяли, скорее всего, потомки рыбаков, унесенных от родных берегов течениями и ветрами.

В середине тысячелетия страна встречает первую и единственную в своей истории волну завоевания: с юга Корейского полуострова пришли племена, носители энеолитической Яеи-культуры. В дальнейшем будет возрастать мирное влияние материка на Японию: с Запада в страну проникнет буддизм и конфуцианство, железо, иероглифическое письмо, — но на протяжении двух с половиной тысячелетий Острова не испытают ужасов и "ломки" военных нашествий. Даже монголам, не привыкшим к поражениям, придется признать, что с военной техникой Средневековья десантные операции через Японское море и Корейский пролив не могут иметь успеха.

Японию принято сравнивать с Англией. Но с Дуврских скал в ясный день виден французский берег, что же касается пролива между Страной Восходящего Солнца и Страной Утренней Свежести, то он имеет в ширину около ста восьмидесяти километров и представляет собой "ворота", через которые тихоокеанские тайфуны прорываются в Японское море. В результате Япония как нельзя лучше была защищена от неприятельского нашествия, но вместе с тем была обречена на изоляцию. Только полинезийская тихоокеанская культура может рассматриваться как более яркий пример цивилизации-изолянта.

Японская мифология этно— и топоцентрична. Идзанаги, младший из пяти поколений Древних богов, стоя на небесном мосту со своей супругой, взбаламутил Океан длинным копьем; капли воды, стекающие с копья, породили Острова. Из левого глаза Идзанаги создал затем солнечную богиню Аматерасу, которая стала матерью первого японского императора Дзимму. С тех пор (VII столетие до н.э.) по глубочайшему убеждению японцев императорский род не прерывался: поныне страной правят прямые потомки Создателя Вселенной, его дочери — богини Солнечного Света и объединителя страны тенно Дзимму. Собственно, в очень хорошем приближении эта формула передает для европейца (но, конечно, не для японца) все содержание исконной религии народа Ямато — синтоизма.

Позднее "Путь местных богов" слился с буддизмом (в неортодоксальной традиции, близкой, насколько можно судить, к современному понятию "дзен"). Хотя лингвисты находят в японском языке какие-то следы синто-буддистского антагонизма, в душах японцах эти религии соединились вполне гармонично. Попытки великого Мейдзи запретить буддизм и полностью вернуться к вере предков встретили в народе не то чтобы противодействие, но полное непонимание того, о чем идет речь. Промучившись двадцать лет, живой бог махнул на все рукой и объявил свободу вероисповедания (1889 г.).

Если в истории Европы почти всегда можно разделить политические, религиозные, идеологические и культурные императивы (Испания при Филиппе II — исключение, которое лишь подтверждает правило), то японская картина мира удивительно синтетична. В декабре 1941 г. японские летчики плакали от счастья, узнав о предстоящем налете на Перл-Харбор. Им предстояло достичь просветления и погибнуть за Императора в одном из самых красивых сражений в Истории. И тогда на родине предков в их честь возведут храмы.

Историки связывают образование японского этноса с возникновением в III веке н.э. (через тысячу лет после Дзимму) племенного союза Ямато. Под влиянием ли Китая и Кореи, под давлением ли местных условий, но формирование государства пошло в Японии по феодальному (причем едва ли не западноевропейскому феодальному) типу. И дальше на протяжении тысячелетия с лишним в стране уживались черты раннего, развитого и позднего феодализма с элементами чего-то напоминающего не то ленную, не то номовую, не то полисную систему.

Тяжелые природные условия привели к тому, что в Японии прибавочный продукт был очень низок (по европейским или даже китайским меркам). Соответственно власть при всем желании не могла изымать много людей из производства и поддерживать огромные регулярные армии. В результате в стране выделился тонкий слой профессиональных воинов, вся жизнь которых в буквальном смысле от дня рождения до минуты смерти была связана с боевыми искусствами и подчинена строжайшему кодексу чести. Фатализм и бесстрашие, вообще свойственные японскому народу, развились в среде самураев в яростное пренебрежение к своей и чужой жизни.

Сеппуку есть не просто ритуальное самоубийство, но самоубийство, поставленное самураям в обязанность, и притом нарочито мучительное. И мальчиков-самураев в пятилетнем возрасте обучали, как не потерять сознание от боли, когда вспарываешь себе живот деревянным ножом.

(Заметим, однако, что самурайская практика ритуального самоубийства вкупе с непрерывными внутренними "разборками" отнюдь не привела к физическому уничтожению военной касты. В отличие, например, от Франции, где аристократическая культура дуэли всего за два столетия свела в могилу почти всю феодальную знать.)

После эпохи географических открытий Япония попала в сферу влияния европейских государств. Пытаясь сохранить неизменным жизненный уклад (прежде всего, конечно, свою власть), сёгуны из рода Токугава приняли в 1633, 1636 и 1639 годах три указа о "закрытии страны". Ограниченная торговля — с Китаем и Голландией — отныне была разрешена только в Нагасаки, под страхом смерти сёгунат запретил въезд иностранцев в Японию и выезд японцев за границу, равно как и строительство больших судов.

Как и предполагалось, эти меры привели страну к жесточайшему кризису, и двумя столетиями позже под дулами корабельных орудий эскадры коммандора Перри Япония была принуждена заключить соглашения, открывающее страну для американской и европейской торговли.

Здесь мы вступаем в эпоху Мейдзи и этап реконструкции Японии.

Менее чем за пятьдесят лет страна преодолевает трехвековое отставание. В 1895 году, разбив Китай, присоединив к себе Тайвань и начав проникновение в Корею, Япония вступает в неофициальный "европейский клуб".

Как и для САСШ, для Японии выделяются два направления экспансии — южное и западное. Первое следует тихоокеанской операционной линии, "продолжающей" дугу японских островов на север и на юг. Второе в каждой точке ортогонально этой линии и обращено к континенту, "естественной" сырьевой базе Империи.

К концу эпохи реконструкции в стране была построена индустриальная экономика европейского типа, которой требовались для дальнейшего развития рынки сбыта и источники сырья. В Японии эта обыденная капиталистическая проблема усугублялась острой нехваткой природных ресурсов: земли Островов по большей части не годятся для земледелия и почти не содержат полезных ископаемых.

К началу девяностых годов XIX века контроль над Кореей начал рассматриваться в Империи как "непременное условие" существования страны. Рано или поздно это должно было привести к конфликту с Китаем, а затем и с Россией, европейской державой первого класса. Трагедия Японии в том и заключалась, что к западу от Островов лежал не пустой мир американской Ойкумены, а богатые земли, принадлежавшие воинственным странам.

Япония была вынуждена развиваться через войну. Лишь после разгрома Китая она была причислена к государствам "европейского уровня развития". Только после победы над Россией Страна Восходящего Солнца была признана великой державой.

Исход войны с Россией определялся тем, обернутся ли все многочисленные "если..." в пользу Японской Империи. Чуть меньше везения на суше, на море, в "надсистемах" внешней и внутренней политики, и страна оказалась бы на краю гибели. Трудно сказать, насколько осознавали это рядовые исполнители, но, во всяком случае, ответственные командиры отдавали себе отчет в запредельности риска... Именно после Русско-Японской войны высшее руководство Империи приходит к выводу о непобедимости страны, находящейся, очевидно, под особым покровительством Богов и самой Судьбы.

Русско-Японская война предопределила характер политических процессов и военных столкновений в тихоокеанском регионе на четыре десятилетия вперед.

Для Японии победа означала нарастание милитаристских тенденций в политике, милитаризацию экономики и потерю ею сбалансированности, увеличение внутренней нестабильности и, как следствие, все более интенсивное вмешательство военных в вопросы управления государством.

Страна, получив преобладание в Корее и прибрежном Китае, начала проявлять внимание к немецкой военно-морской базе Циндао. Этот "интерес" привел Японию к вступлению в Первую Мировую Войну на стороне противников Германии. Под "шумок" общеевропейской войны Япония не только получила в свое распоряжение Циндао, но и, предъявив Китаю знаменитые "Двадцать одно требование", обеспечила себе юридическую и экономическую базу для дальнейшей экспансии на запад.

Приобретя опыт успешных действий на море и убедившись воочию, что они могут быть прибыльными,— японский флот за войну лишь усилился, Япония начала активное морское строительство, причем корабли, построенные на ее верфях, не уступали лучшим английским образцам. К концу Первой Мировой Войны Япония становится третьей морской державой мира.

Теперь японские крейсера и линкоры конструируют уже не для действий на ограниченном театре Японского и Желтого морей — после 1905 года руководство Флотом начинает ориентироваться исключительно на океанские корабли, на нефть и на южное направление экспансии.

Армия, однако, продолжает считать, что судьба страны решится на западе. С этого времени японская внешняя политика раздваивается, и вплоть до катастрофы 1945 года главным содержанием внутренней жизни страны оказывается перманентная борьба между Армией и Флотом.

На прилавках японских лавочек остались тени вещей и знаки культуры: нэцке и веера, маски богов и бамбуковые вазочки, шестиугольные блюда и, конечно, причудливые бансай. Японская йена, прежде устойчивая и даже взлетающая к высотам доллара стабильная валюта, ныне стремительно падает. Добрососедское братство японцев, скрепленное вековой необходимостью совместного противостояния грозной природе, превратилось в искусственное полусолдатское братство огромных фирм. Трехвековая японская сдержанность на примерках чужих одежд и чуждых культур сменилась бешеной активностью трудовых коллективов, дисциплинированно замирающих в музеях Европы у европейских шедевров. Что с нами делает время? — вопрос, характерный для всех народов, идущих вперед по цивилизационной спирали. Уходят в небытие традиции, ставшие сегодня оправданием бездействию, прикладное искусство, служившее прекрасным галлюциногеном, спасающим от трудностей жизни, литература, сменившая мифологичность на идеологичность. Так происходит с каждой культурой и в каждой стране. Но чем дольше эта культура существовала отдельно, изолированно, тем более собрала она в себе опыт несравненной самобытности, тем более она ценна как ритуальный знак уснувшего на время вселенского Хаоса, ресурса Силы, той Силы, которая только и определяет предназначение или миссию народа.


[1] См.: Симмонс Д. Гиперион (М., 1995).

[2] Дж. Р.Р.Толкиен М., 1982 г.

[3] XX век: от катастрофы к катастрофе. М., 1998

[4] ХХ век: от катастрофы к катастрофе.

[5] А.Тойнби.

Источник: "Конструирование будущего", 2001 г.

Актуальная репликаО Русском АрхипелагеПоискКарта сайтаПроектыИзданияАвторыГлоссарийСобытия сайта
Developed by Yar Kravtsov Copyright © 2018 Русский архипелаг. Все права защищены.